«Путь свободы»

Мой тгк «Сальвадора Ноктюрн 🔪»

(Прошлое Кристиана 16 глава) (От лица Кристиана)

Я не поехал с "родителями" домой. Просто не мог. Мне нужно было вырваться из этой атмосферы лжи и порока. Вызвал такси и попросил отвезти меня в "Royal Flush" - самое популярное казино в Лондоне. Пока ехал, врубил в наушниках Linkin Park - Numb. Нужно было что-то, что заглушит этот рой мыслей, терзающих мой разум.

Черт возьми, я до сих пор не понимаю, что на меня нашло, когда я решил купить этого ребенка в "Братстве". Зачем я ввязался во все это? Абсолютно не понимаю. Эльза сказала, что я могу забрать Николь уже завтра. Меня от этих слов просто выворачивает наизнанку. Я покупаю человека, и еще какого! 14-летнего ребенка. Это же кошмар какой-то.

Честно говоря, я понятия не имею, что теперь делать с этой девочкой. Может, перевезти ее в мой дом в элитном поселке под Лондоном? Да, пожалуй. Это самое разумное решение из всех, что сейчас приходят мне в голову. Пусть пока поживет там, до 18 лет. А потом... потом она сама решит, что ей делать, и сможет съехать от меня. Машина плавно остановилась у входа в казино. Расплатившись с водителем, я вышел из темного Mercedes и направился к дверям "Royal Flush". Это место принадлежало Кристоферу, моему другу. Он был старше меня на пять лет и, к моему удивлению, даже успел обзавестись семьей.

Я вошел в казино, и меня тут же встретила Эмма, администратор, неизменно элегантная и безупречная.

– Кристиан! Какой сюрприз! Вы не предупредили, что собираетесь навестить господина Кристофера.

– Я должен заранее уведомлять о своих визитах? – с легкой насмешкой спросил я.

– Нет! Нет, что вы, Кристиан, конечно, нет! Просто ваш столик, где вы обычно проводите время, сегодня занят. Но господин Кристофер сейчас в своем кабинете.

– Я знаю, – кивнул я, пропуская ее пояснения мимо ушей.

Я направился к длинному коридору, ведущему вглубь казино. Звуки азарта и веселья постепенно стихали, уступая место тишине. Я прошел мимо нескольких охранников, которые кивнули мне в знак приветствия, и остановился перед массивной дверью из темного дерева. На табличке золотыми буквами было выгравировано: "Christopher Sterling - Private".

Не постучав, я открыл дверь и вошел внутрь.Я зашел в кабинет и замер на пороге. Картина, открывшаяся моим глазам, была весьма красноречивой: между ног Кристофера, на полу, сидела девушка лет восемнадцати, явно не его жена.

Увидев меня, Кристофер побагровел от злости. Он резко оттолкнул девушку от себя и буквально пнул ее в сторону. Она жалобно ойкнула и попыталась прикрыться руками.

Кристофер лихорадочно начал застегивать штаны, стараясь скрыть следы своего прегрешения.

– Киара, детка, выйди, – прорычал он, не глядя на девушку.

– Но... – попыталась возразить она, подняв на него испуганные глаза.

– Без "но", Киара! Вали отсюда!

– Хорошо, – пробормотала она, поднимаясь с пола и одергивая короткое платье. – Но как насчет встречи с моим отцом? Ты ведь обещал...

– С твоим отцом я сам разберусь, Киара А теперь убирайся, пока я не передумал.– Кристофер, хорошо, я пока схожу в кофе , – пролепетала Киара , собираясь уходить. – Но, пожалуйста, встреться с моим отцом. Ты же знаешь, как это важно для меня.

– Я сам решу, Киара, – отрезал Кристофер. – У меня гость.

– Хорошо, – с грустью прошептала она и быстро выскользнула из кабинета.

По выражению ее лица я понял, что Киара , бежит от Кристофера, подальше от его гнева.

– Кристофер, – протянул я, приподняв бровь. – Изменяешь Саре? Вы же женаты совсем недолго.

Кристофер тяжело вздохнул и потер переносицу.

– Кристиан, ты мой хороший друг. Скажи, по твоей логике, я не могу расслабиться с какой-нибудь шлюхой после тяжелого дня?

– У тебя есть жена, любящая жена. Зачем тебе шлюха? – искренне не понимал я.

– Ладно, – отмахнулся Кристофер, меняя тему.

Он замолчал, налив себе щедрую порцию виски. Я тоже взял стакан и сделал глоток. Разговор явно зашел в тупик. вообщем Кристофер, ты говорил что покупал человека в рабы помнишь? Я ещё долго думал, что ты шутишь, но это была не шутка.
Ааа, ты про это? Да было дело я так людей в казино покупал сюда.
Вообщем я хочу купить себе, но ребёнка.
Чего? Крис.. Я не знал, что ты любишь трахать детей. Неожиданно вот честно..
Заткнись нет. Просто – Ладно, слушай, – взял я себя в руки и начал объяснять. – Когда я ездил с семьёй в «Братство», я наткнулся на девочку — Николь, ей всего 14 лет. Она была совсем одна, испуганная и потерянная. Мне стало её жаль. Я не мог просто пройти мимо.

Кристофер нахмурился, внимательно слушая.

– Ты серьезно? – спросил он, скрестив руки на груди. – Ты решил купить ребенка из жалости?

– Да, – кивнул я. – Это не просто сделка или бизнес. Я хочу дать ей шанс, хоть как-то защитить от этого ада, в котором она оказалась. Может, перевезу к себе в дом в элитном поселке под Лондоном. Пусть поживёт там, пока не станет взрослой.

Кристофер усмехнулся, но в его глазах промелькнула искра понимания.

– Ты всегда был слишком мягким, Крис. Но, знаешь, иногда именно такая жестокая реальность заставляет нас принимать странные решения.

– Может быть, – ответил я. – Но я просто не могу оставить её в том месте. Это не по-человечески.

– Ну что ж, посмотрим, к чему это приведет, – сказал он, делая глоток виски. – Ты всегда шел своим путём.– И все же, Кристиан, – продолжил Кристофер, отставляя стакан. – Ты понимаешь, что ты покупаешь не котенка, а человека, у которого уже есть своя история, травмы? Ты готов к этому?

– Я понимаю, что это будет непросто, – признал я. – Но я готов помочь ей, насколько это в моих силах. Я не жду, что она сразу станет счастливой и благодарной. Я понимаю, что ей нужно время, чтобы прийти в себя.

– Время... – повторил Кристофер, задумчиво глядя в окно. – Это самый ценный ресурс, которого у нас не всегда хватает.

– Я надеюсь, что у меня его хватит, – ответил я, чувствуя, как внутри меня крепнет решимость. – Я хочу дать ей шанс на новую жизнь.

– Что ж, Кристиан, я желаю тебе удачи, – сказал Кристофер, протягивая мне руку. – Если тебе понадобится какая-то помощь, ты знаешь, где меня найти.

– Спасибо, Кристофер, – ответил я, пожимая его руку. – Я это ценю.

После этого мы еще немного посидели в кабинете, обсуждая дела казино и общих знакомых. Но мысли мои были далеко, с этой рыжеволосой девочкой, с этими испуганными зелеными глазами. Я не знал, что меня ждет впереди, но я был полон решимости сделать все возможное, чтобы помочь Николь начать новую жизнь.Выйдя из казино, я вдохнул прохладный ночной воздух. Ярко освещенные улицы Лондона казались какими-то чужими и далекими. Мысли бурлили в голове, не давая сосредоточиться. Я вызвал такси и назвал адрес своего дома.

Всю дорогу до дома я смотрел в окно, стараясь не думать ни о чем. Образ Николь, её испуганные глаза, не давали мне покоя. Я не понимал, что мной движет. Жалость? Желание искупить вину? Или просто глупый порыв импульса?

Подъехав к дому, я расплатился с водителем и медленно поднялся по ступенькам. Как только я оказался в своей квартире, меня накрыло знакомое чувство тревоги и беспокойства. В голове навязчиво крутилась мысль: "Нужно успокоиться".

И я знал, что это значит. Нужно принять дозу. Просто чтобы на время забыть обо всем, чтобы уйти от этой реальности, которая давит на меня со всех сторон. Я прекрасно понимал, что это неправильно, что это ведет меня в никуда. Но сейчас, в этот момент, мне казалось, что это единственный способ хоть как-то справиться с собой. (Настоящее Кристиана 17 глава) (От лица Кристиана)

Я очнулся в своей Ferrari. Темнота давила со всех сторон, пропитанная запахом дорогого коньяка и прокуренного салона. Открыв глаза, я с ужасом понял, что уснул прямо за рулем, в какой-то глуши. Спину ломило так, словно меня переехали катком.

– Чёрт... – прохрипел я, пытаясь разогнуться.

Но это была лишь верхушка айсберга. Воспоминания нахлынули волной, обжигая стыдом и отвращением. Кабинет, Николь... То, что я с ней сделал... Меня прошиб озноб.

Боже, что я натворил? Я обещал себе защитить ее, вытащить из этой грязи, а сам... Я оказался еще хуже тех монстров, которые держали ее в "Братстве".

Раньше я считал, что хуже уже быть не может. Но, видимо, у бездны нет дна. И я его пробил.

Я закрыл лицо руками. Как я мог так поступить? Как я теперь посмотрю ей в глаза?
Я откинулся на сиденье, пытаясь унять дрожь в руках. Воспоминания о той ночи всплывали обрывками, как кадры из кошмарного сна. Я не помнил всего, но то, что всплывало, вызывало тошноту и отвращение. Что-то мерзкое, грязное, непростительное... Я не хочу это помнить.

Мне срочно нужна вода. Во рту пересохло, горло саднило, словно я наглотался песка. Я начал судорожно шарить по салону в поисках хоть какой-нибудь бутылки, но, как назло, ничего не нашел. Пусто.

Жажда была не только физической. Меня мучила жажда очищения, жажда забыть этот кошмар, смыть с себя всю грязь и вину. Но я знал, что это невозможно. Содеянное уже не исправить.

И вот тут-то и возникает вопрос: смогу ли я когда-нибудь простить себя за то, что совершил? Сможет ли Николь когда-нибудь смотреть на меня без отвращения? И что теперь будет с нами обоими? Останется ли она рядом или сбежит, как от чумы?
Нет, не думаю, что она сможет меня простить. Я совершил ужасное. Кажется, я ее изнасиловал. Боже... Омерзительно.

Я трясущимися руками достал свой iPhone. Мне срочно нужно позвонить кому-нибудь, чтобы меня забрали отсюда, иначе я просто сдохну в своей чертовой Ferrari.

Я открыл телефонную книгу и стал судорожно искать подходящий контакт.

Так... Уильям! Да... Ему лучше позвонить.

После трех гудков в трубке раздался сонный голос:

– Крис? Что стряслось?

– Уильям! Можешь, пожалуйста, приехать и забрать меня из моего клуба? Я слишком много вколол , мне очень плохо.

– Я же говорил тебе, что нужно знать меру, – проворчал Уильям.

– Не учи меня жить, – огрызнулся я.

– Да тебе бесполезно что-либо говорить, на самом деле, – вздохнул Уильям. – Дай угадаю... Под наркотиками ты либо убил кого-то? Или... Изнасиловал?

– Я не хочу это с тобой обсуждать. Можешь просто приехать и забрать меня?

– Сам не можешь? Я занят. Я пишу картину, вообще-то. Это вдохновение, понимаешь?

– Я сейчас сознание потеряю, Уилл, – прохрипел я, чувствуя, как голова начинает кружиться.

– Ну, знаешь... Мне картина дороже.

– Ну, спасибо, – с сарказмом процедил я сквозь зубы.

– Пожалуйста. Ладно, так и быть. Я пришлю Даниэлу, ты с ней знаком, она тебя заберет.

– Я не в клубе, а в машине у клуба.

– Ну ок. И больше не мешай мне.

Щелчок. Гудки. Уильям бросил трубку, словно скинул с себя груз. Я, напротив, чувствовал, как этот груз только начинает давить. Пытаясь отвлечься, я провалился в беспокойный сон.

Резкий стук в окно выдернул меня из забытья. Открыв глаза, я увидел высокую блондинку лет тридцати. Ее взгляд, прикованный ко мне, не предвещал ничего хорошего. В нем читалось откровенное недовольство.

Я нажал кнопку, и окно послушно опустилось. Дверь плавно отворилась.

– Кристиан, верно?

Я молча кивнул.

– Так, я могу сесть за руль твоей машины?

– Конечно.

– Спасибо.

Она ловко скользнула за руль, и машина плавно выехала с парковки. Голос ее был сухим и деловитым.

– Уильям сказал адрес. Я знаю, куда ехать, если что.

– И...

– И?

– Я не буду с тобой трахаться, Кристиан.

Я опешил.

– Причём это?

Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.

– Ну, ты выглядишь, как будто тебе нужен секс. Разве я не права?

– Не права.Она ухмыльнулась, бросив на меня быстрый взгляд. "Это ты не прав. Вообще."

Машина легко влилась в поток, и мы понеслись по ночной трассе.

"Кстати, о деньгах, – вдруг проговорила она, нарушая затянувшееся молчание. – Мои услуги стоят дорого. Десять тысяч фунтов – это минимум."

Я опешил. "Ты спишь за деньги?"

Она пожала плечами, не отрывая взгляда от дороги. "Когда как. Все зависит от обстоятельств."

Я замолчал, переваривая ее слова. Что это было? Предупреждение? Или просто проверка на вшивость? В любом случае, я не собирался играть в ее игры.

"Что ты пытаешься сказать?" – спросил я, сохраняя спокойный тон.

Она усмехнулась. "Просто констатирую факт. Не строй иллюзий. Я не та женщина, которую можно купить. И не та, которая бросается в объятия первому встречному."

"Я и не собирался," – огрызнулся я.
Она ухмыльнулась. "Ну и хорошо. А хотя... Я могу сделать скидку? А хотя, зачем тебе скидки? Ты и так при деньгах, вроде." В ее голосе звучало пренебрежение.

Я, не выдержав, сорвался: "Может, помолчишь?"

Она вскинула брови. "Не указывай мне."

"Да заткнись ты уже!" – выпалил я, чувствуя, как нарастает раздражение.

"Господи, как же голова болит. Еще и она на мозги давит," – пробормотал я себе под нос, надеясь, что она не услышит.

Но она услышала. Ее губы скривились в странной усмешке. "Напомнил моего мужа."

Я удивленно посмотрел на нее. "Мужа?"

Она отвернулась к окну, избегая моего взгляда. "Я не буду с тобой на эту тему говорить."

"Но ты напоминаешь моего мужа из прошлого," – повторила она, словно это был какой-то заученный текст.

"Вау," – выдавил я, не зная, что еще сказать.

"Вау?" – переспросила она, бросив на меня короткий взгляд.

"Да," – подтвердил я, чувствуя себя совершенно потерянным.

Резкий толчок. Она припарковалась. "Мы приехали."

Она заглушила двигатель, и в салоне воцарилась тишина. Я посмотрел в окно и увидел свой дом. Значит, все действительно серьезно. Она здесь не просто так.

"Ну что, выходим?" – спросила она, открывая дверь. В ее голосе не было ни капли дружелюбия. Только холодная решимость."Я сам. Мне не нужна твоя помощь," – пробормотал я, пытаясь вылезти из машины.

"Да ты упадёшь же! Ты ещё под дозой, что ли?" – воскликнула она, в ее голосе прозвучало раздражение.

"Да, помолчи ты уже," – пробурчал я в ответ, чувствуя, как мир вокруг качается.

"Молчу," – отрезала она.

Она подошла и открыла мне дверь, и я, потеряв равновесие, рухнул прямо на нее. Я почти не соображал, но в этот момент в голове всплыло лишь одно имя: Николь. Как же я хотел, чтобы она простила меня.

"Эй?" – позвала она, пытаясь удержать меня на ногах.

"Что?" – прохрипел я.

"Может, всё же потрахаемся? Я сделаю скидку... тридцать процентов," – предложила она с циничной усмешкой.

"Спасибо, но нет," – ответил я, отталкиваясь от нее.

"Да почему?!" – возмутилась она.

Я проигнорировал ее вопрос и, шатаясь, направился к подъезду.

Мы зашли внутрь. Подъезд поражал своей роскошью. Стены были отделаны натуральным мрамором кремового оттенка, на котором играли отблески хрустальной люстры ручной работы. Под ногами расстилался мягкий ковер с причудливым восточным орнаментом. В воздухе витал легкий аромат свежих цветов и дорогих благовоний. Вместо обычного лифта здесь была установлена кабина из полированного дерева и зеркал, больше напоминающая произведение искусства, нежели средство передвижения. В углу стоял вазон с огромной орхидеей, а на стене висела картина известного современного художника. Подъезд больше напоминал холл фешенебельного отеля, чем вход в обычный жилой дом."На каком этаже ты живешь?" – спросила она, оглядывая роскошный подъезд.

"На тридцать третьем," – ответил я, стараясь удержаться на ногах.

"Это последний же?"

"Да."

Мы вошли в лифт, и меня снова повело. Я едва успел схватиться за поручень, чтобы не рухнуть на пол. Двери бесшумно закрылись, и мы поехали наверх.

Лифт остановился, двери плавно разъехались. Мы вышли на мою лестничную площадку.

"Стоп! Вау!" – воскликнула она, оглядываясь. "Ты один живешь на тридцать третьем этаже? У тебя пентхаус. Круто."

"Пошли," – пробормотал я, чувствуя, как силы покидают меня. "Я сам. Только ключи мне отдай."

"Нет! Нет, я хочу посмотреть твою квартиру, а потом от..." – она запнулась, словно не хотела договаривать.

Не дослушав, я выхватил у нее ключи от пентхауса и, пока она приходила в себя, быстро разблокировал дверь и вошел внутрь.Я вошел в свой пентхаус и, не обращая внимания на царивший вокруг дизайнерский хаос, поплелся к спальне. Едва добравшись до кровати, я рухнул на мягкие подушки и провалился в глубокий, беспробудный сон.(18 глава настоящее Николь) 22 августа. Ровно два месяца с того кошмарного дня. Словно вчера... и в то же время, как будто это случилось в другой жизни. После того случая в клубе я, не раздумывая, написала заявление об увольнении. Не то чтобы из-за самого инцидента... Хотя, конечно, он оставил глубокий шрам. Но главным образом из-за моего состояния. Меня опять положили в больницу. И вот уже два месяца я здесь, в этом стерильном, но безопасном мире.

Сегодня у меня был хороший день. На удивление, впервые за долгое время, я почти не ощущала тревоги. Я сидела у окна, наблюдая за тем, как осеннее солнце окрашивает листву в золотистые тона. И вдруг... всплыли воспоминания. Яркие, живые, как кадры из старого фильма.

Мама... Она была актрисой, она была талантливая, с лучезарной улыбкой. Я помню, как маленькой девочкой бегала за кулисами театра, вдыхая запах грима и пыли. Мама всегда брала меня с собой, когда была на гастролях. Мы объездили полстраны! Я помню, как она читала мне сказки на ночь, передразнивая голоса разных персонажей. Ее голос... он до сих пор звучит в моей голове.

Папа... Он работал... кем же? Это странно, но я не могу вспомнить. Но я помню , что он. Всегда серьезный, собранный, ответственный.
Элли... Моя маленькая сестренка. Веселая, озорная, всегда придумывающая какие-то игры. Она была младше меня на два года. Мы были очень близки. Помню, как мы вместе строили шалаши в лесу, как купались в речке, как делились секретами. Где она сейчас? Что с ней стало?

Эти воспоминания... они такие яркие, такие четкие... Но они словно из другого мира. Я знаю, что это моя семья, что это моя жизнь. Но я не знаю, где они сейчас. Я не знаю, живы ли они вообще.В памяти всплыло еще одно лицо... вернее, его отсутствие. Моя бабушка по маминой линии. Мама часто рассказывала о ней – она тоже была актрисой, как и мама. Но я не помнила ее лица. Совсем. Будто кто-то намеренно стер этот образ из моей памяти. Зато лицо отца, мамы... они стали ярче, четче, словно фотографии, проявленные заново. И лицо Элли... Ее лицо я помнила хорошо. Элли была блондинкой.

Вдруг всплыл один случай, связанный с мамой и Элли. Мы жили тогда в маленьком городке, где мама играла в местном театре. Элли было всего пять, а мне семь. Мама готовилась к премьере нового спектакля – "Золушка". Она играла главную роль, конечно же. И Элли, как и все девочки ее возраста, была в восторге от этой сказки.

За неделю до премьеры Элли заболела ветрянкой. Мама была в панике – она боялась, что Элли заразит ее, и тогда спектакль придется отменить. Она старалась держаться от Элли подальше, но это было очень трудно. Элли скучала, плакала и постоянно просилась к маме на ручки.

Однажды ночью, когда мама репетировала свою роль в гостиной, Элли, несмотря на болезнь, встала с кровати и тихонько пробралась в гостиную. Она смотрела на маму с восхищением, как Золушка ждет своего принца. Когда мама закончила репетицию, Элли подбежала к ней и обняла ее.

"Мамочка, ты такая красивая! Ты настоящая Золушка!" – воскликнула Элли, ее глаза сияли от восторга.

Мама обняла Элли в ответ, но в ее глазах читалась тревога. Она знала, что Элли может ее заразить. Но она не могла оттолкнуть свою маленькую дочку.

"Спасибо, моя дорогая," – прошептала мама, целуя Элли в лоб. "Но тебе нужно вернуться в кровать. Тебе нужно выздороветь, чтобы прийти на мой спектакль."

Элли надула губки. "Но я хочу быть с тобой! Я хочу быть Золушкой!"

Мама улыбнулась. "Ты уже Золушка, моя дорогая. Ты моя самая любимая Золушка."

Она взяла Элли на руки и отнесла ее обратно в кровать. А наутро мама проснулась вся в красных пятнах. Она заболела ветрянкой.

Премьеру пришлось отменить. Театр был в ярости. Но мама была счастлива. Она провела целую неделю с Элли, ухаживая за ней и играя с ней в разные игры. Они были вместе, и это было самое главное.

Вспомнив этот случай, я улыбнулась. Моя мама была удивительной женщиной. Она всегда ставила свою семью выше всего остального. И я надеюсь, что унаследовала от нее эту черту.Мне было около двенадцати, когда в памяти всплыло это воспоминание. Три года, как мы переехали в Лондон. Новая жизнь, новая школа, новые возможности для мамы, чтобы проявить себя на сцене. Элли было десять, и она, кажется, не до конца понимала, что происходит. Она скучала по старому дому, по друзьям, по привычной обстановке.

А я... Я просто была рядом с мамой. Она готовилась к новой роли, и я старалась во всем ей помогать. Учила с ней текст, ассистировала во время репетиций, подбадривала, когда ей было тяжело. Я чувствовала себя ее правой рукой, ее главной поддержкой.

Помню, как-то вечером, когда мама была особенно взволнована предстоящей премьерой, она попросила меня остаться с ней допоздна. Мы сидели в гостиной, читали пьесу, обсуждали характеры персонажей. Элли в это время играла в своей комнате.

В какой-то момент мама посмотрела на меня с благодарностью и сказала:

"Николь, ты просто ангел. Я не знаю, что бы я без тебя делала. Ты так помогаешь мне. Ты такая понимающая и талантливая девочка."

Мне было очень приятно слышать эти слова. Я чувствовала себя особенной, нужной, важной. Я знала, что мама любит меня, но слышать это вслух было очень важно.

"Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, мама," - ответила я.

Мама обняла меня. "Ты делаешь меня счастливой, Николь. Просто тем, что ты есть."

В этот момент в комнату вошла Элли. Она смотрела на нас грустными глазами.

"А я? – спросила она. – Я тебя не делаю счастливой?"

Мама немного смутилась. Она отпустила меня и подошла к Элли.

"Конечно, делаю, моя дорогая, – сказала мама, обнимая ее. – Просто Николь помогает мне с работой, а ты еще маленькая."

Но Элли не поверила. Она отвернулась и ушла обратно в свою комнату.

Я посмотрела на маму, и увидела в ее глазах грусть. Я поняла, что мы, сами того не желая, отдалились от Элли. Мы так были заняты своими делами, что забыли о ней.

С того дня я старалась уделять Элли больше внимания. Я играла с ней, читала ей сказки, помогала с уроками. Я хотела, чтобы она знала, что я люблю ее, и что она важна для меня.

Но, к сожалению, вернуть прежнюю близость было уже не так просто. Элли стала более замкнутой, более независимой. Она словно чувствовала себя лишней в нашей семье.

Это воспоминание заставило меня задуматься. Может быть, я слишком много времени проводила с мамой, в ущерб своим отношениям с сестрой? Может быть, я была слишком эгоистичной? А хотя нет думаю. Смерть маминой мамы, моей бабушки, словно накрыла наш дом непроницаемой тьмой. Все померкло. И без того сдержанные родители словно окаменели. А потом... я узнала, что мама была беременна. Это было для меня шоком. Никто не говорил об этом, словно это была какая-то страшная тайна. Но из-за пережитого стресса мама потеряла ребенка.

После этого все изменилось. Мама стала еще более замкнутой, отрешенной. Она целыми днями лежала в постели, уставившись в потолок. Папа тоже изменился. Он стал более суровым, отдалился от нас. В их глазах поселилась какая-то неизбывная печаль.

А потом, словно гром среди ясного неба, я узнала, что папа вовсе мне не родной. Он был отцом только для Элли. Оказывается, когда я была совсем маленькой, мама вышла за него замуж. А потом родилась Элли. Мой настоящий отец... он умер. Я ничего не помнила о нем.

Все эти воспоминания всплывали какими-то обрывками, отдельными моментами. Я чувствовала себя словно героиня чужой жизни.

Но среди этого хаоса и боли был один светлый луч – наша связь с Элли. Мы были вместе, и это помогало нам выжить.

Помню, после потери ребенка мама совсем перестала вставать с постели. Она не ела, не разговаривала, не обращала на нас никакого внимания. Мы с Элли чувствовали себя потерянными и испуганными.

Однажды вечером, когда мама лежала в постели с закрытыми глазами, Элли тихонько подошла ко мне и прошептала:

"Николь, нам нужно что-то делать. Мама умирает."

Я знала, что она права. Мы не могли больше сидеть сложа руки.

Мы решили попытаться накормить маму. Элли приготовила ей чай, а я сделала бутерброд. Мы вошли в комнату и тихонько сели рядом с ней на кровать.

"Мам, пожалуйста, поешь немного," – сказала Элли, протягивая ей чашку.

Мама не ответила. Она даже не открыла глаза.

Я взяла бутерброд и попыталась поднести его к ее губам. "Мам, тебе нужно поесть. Ты должна быть сильной."

Мама отвернулась.

Мы не сдавались. Мы продолжали уговаривать ее, просить, даже плакать. Наконец, она открыла глаза и посмотрела на нас. В ее глазах была такая тоска, что у меня сжалось сердце.

Она взяла чашку из рук Элли и сделала маленький глоток. Потом откусила кусочек бутерброда.

Это была наша маленькая победа.

Каждый день мы старались делать что-то, чтобы поддержать маму. Мы читали ей книги, рассказывали ей истории, пели ей песни. Мы старались наполнить наш дом теплом и любовью, несмотря на царившую вокруг тьму.

Мы были детьми, но мы делали все, что могли. И, наверное, именно это помогло нам выжить. И помогло нашей маме постепенно вернуться к жизни.

Это воспоминание согрело мое сердце. Несмотря на все пережитые трудности, мы с Элли были вместе. И эта связь была самым ценным, что у нас было. Из последнего я помню такую историю: Не помню, как долго я подслушивала, прижавшись к холодной стене, но каждое слово, доносившееся из гостиной, пронзало меня, словно осколок льда. Это был разговор, который изменил все. Разговор, после которого я уже никогда не смогла смотреть на своих родителей прежними глазами.

"Я больше не могу, - всхлипывала мама, - Я устала. Она напоминает мне о нем... о той жизни, которую я потеряла. Я не могу смотреть на нее каждый день."

"Я понимаю, - отвечал папа, его голос был необычайно тихим и мягким, - Но что ты предлагаешь? Это же ребенок."

"Я не хочу больше быть ей матерью, - выдохнула мама, - Я не хочу ничего иметь общего с этим человеком, с ее отцом! Я хочу забыть, что он когда-либо существовал."

"Но это невозможно, - возразил папа, - Она же твоя дочь."

"Да, но она не моя! - выкрикнула мама, - Она от него! От человека, который сломал мою жизнь! Я не могу больше! Я хочу начать все заново! С тобой! С Элли!"

"Что ты имеешь в виду?" - спросил папа, и в его голосе прозвучала тревога.

"Я хочу отдать ее, - прошептала мама, - В детский дом. Пусть о ней заботятся другие. Я больше не могу."

Я затаила дыхание. Мое сердце бешено колотилось. Они хотят от меня избавиться? Отдать в детский дом?

"Ты с ума сошла? - воскликнул папа, - Ты не можешь так поступить! Она же наша дочь! Мы не можем ее бросить!"

"Но она не твоя дочь! - возразила мама, - Она моя, и я имею право решать, что с ней делать. Я хочу, чтобы она исчезла из моей жизни. Я хочу, чтобы у нас была новая семья. С тобой и Элли. Мы можем зачать еще двоих детей. Зачем нам она?"

"Я не позволю тебе этого сделать! - твердо сказал папа, - Она останется с нами. Я буду о ней заботиться. Я не позволю тебе ее бросить."

"Тогда я уйду! - закричала мама, - Я уйду и никогда больше не вернусь! Я не могу жить с этой девочкой под одной крышей. Она меня душит!"

Я больше не могла слушать. Я побежала в свою комнату, захлопнула дверь и зарылась в подушку. Я плакала, пока не уснула.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что мир перевернулся. Мои родители хотели от меня избавиться. Моя мама ненавидела меня. Моя жизнь больше никогда не будет прежней. А больше я ничего не помнила. Это было последнее, что было в моей памяти.
Кристиан 19 глава) Сегодня я поднялся ни свет ни заря. Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то усердно колотил в барабан. Однозначно, мне требовалось что-то, чтобы заглушить этот адский шум. Обычно в таких случаях помогал быстрый секс, но сегодня даже мысль об этом вызывала лишь легкое отвращение. Таблетка от головы казалась более привлекательным вариантом. Выбор был сделан.

Я нашарил в тумбочке знакомую упаковку обезболивающего и проглотил две таблетки, запив их стаканом воды. Теперь оставалось только ждать, пока они начнут действовать. Чтобы хоть как-то отвлечься от пульсирующей боли, я решил осмотреться.

Пентхаус выглядел так, словно пережил нашествие варваров. Разбросанная одежда, пустые бутылки, смятые подушки... Вчерашний вечер, или, скорее, утро, промелькнул в памяти лишь обрывками. Уильям, звонок, какая-то блондинка, угрозы, скидки на секс... Господи, какой бред!

И ещё... Николь. Не помню особо, что именно случилось, но помню, как все рухнуло. Будто здание, которое я строил годами, вдруг сложилось, как карточный домик. И вина за это – целиком и полностью на мне. Черт, даже вспоминать больно.

Чтобы хоть как-то заглушить этот зудящий голос совести, я потянулся к телефону и включил музыку. Наугад. Заиграла The Weeknd – Blinding Lights. Громко. Синтезаторы въелись в мозг, пытаясь вытеснить непрошеные мысли. Я закрыл глаза и позволил музыке поглотить меня, отвлечь от реальности, хотя бы на пару минут. Слова песни, конечно, тоже были о чем-то потерянном, о какой-то тьме и свете, но сейчас мне было плевать. Главное – не думать. Не вспоминать. Не сожалеть. Хотя, как тут не сожалеть? Эта гребаная "Blinding Lights", как издевка, будто напоминая о ярком свете, который был в моей жизни, и который я собственноручно погасил. Или пытался погасить. Не знаю.