Глава 41

Глава 41

Ада открыла глаза не сразу — словно кто-то с трудом отдёрнул покрывало из тьмы.
Сознание возвращалось волнами: боль, тишина, глухой гул в ушах и… снова боль. Она даже не сразу поняла, что жива. Просто боль стала чуть менее острой. Чуть менее.

Она лежала на боку, лоб касался холодного пола, под щеками — кровь, слюна, что-то ещё. Тело было деревянным, чужим, отстранённым. Казалось, её вывернули наизнанку, переломали все кости, а потом бросили обратно, как старую тряпку. Она попыталась вдохнуть глубже — и захлебнулась воздухом, дрожащими губами выдыхая хрип.

Сглотнуть — ад.
Двинуть пальцем — ад.
Сама мысль о движении вызывала панический страх.

Спина горела, как будто кто-то снова и снова выливал на неё кислоту. Каждая трещина кожи, каждый ожог — живое пульсирующее напоминание о пытке. Она чувствовала, как ткань одежды прилипла к ранам, к коже, как-то слилась с ней, и от одной только мысли об этом — её начинало тошнить.

"Я умерла?" — была первая внятная мысль.
"Нет… жаль." — вторая.

Она попыталась приподнять руку. Просто пальцы — не получилось. Мышцы не отзывались, даже дрогнуть не смогли. Всё тело гудело. Ни капли сил. Ни капли себя.

— Х-х… — вырвался слабый хрип.

Язык был разбит. Губы — опухшие, лопнувшие. Горло будто царапали стеклом. Даже просто шевельнуть ресницами давалось с усилием.

Она не чувствовала ног. И молилась, чтобы это было просто от боли, а не что-то хуже.

Тишина вокруг. Только звуки — её хриплое дыхание, будто умирающий зверь.
Ни шагов, ни голосов. Значит… он ушёл.

Она лежала так, как её швырнули. Лицо в пыли, одна рука поджата под себя, вторая вытянута в сторону. Не человек, а останки.

Каждый нерв внутри умолял: просто не просыпайся больше.
Ада хотела умереть.
Она молила об этом.

Но вместо смерти пришло пробуждение. И вместе с ним — боль, страх и одиночество, глухое и липкое, как сама комната, где не было окон, не было времени… и почти не осталось её.

Она была,
но не собой.

Комната наполнилась звуком шагов — медленных, вымеренных, как тиканье часов. Ада даже не подняла глаз. Мозг не отдавал команд. Тело — сплошной крик боли. Только сердце билось где-то глубоко внутри, не потому что хотело — потому что всё ещё могло.

Она почувствовала, что он здесь.

Тяжёлый вдох. Тишина.
А потом — голос. Тот самый, от которого хотелось умереть и никогда не быть.

— Я всегда знал, что ты сильная, Ада. — Он говорил мягко, почти с нежностью. — Слишком сильная. Даже сейчас не сдаёшься до конца. Смотри на себя… ты умираешь, а внутри всё равно держишься. Я это уважаю. Правда.

Она не ответила. Не смогла. Да и зачем.

— Я хотел, чтобы ты знала. Чтобы хотя бы перед смертью поняла. Все думают, что я просто чудовище. И, может, это так… Сейчас. Но не тогда.
Когда тебе было пятнадцать, ты сама пришла ко мне. Сама. Помнишь?

Ада с трудом подняла глаза. Лишь на секунду. Пелена. Размытый силуэт. Всё плыло.

— Я тогда был в шоке. Маленькая, наивная, бесстрашная. Искала выход, искала силу.
Я смотрел на тебя — и… будто нашёл смысл. Ты даже не представляешь, кто ты. Что в тебе такого.

Он присел рядом, тяжело, с шумом. Его рука легла на её волосы — как касание смерти.

— Сначала я делал всё ради тебя. Искал, защищал, прятал, воспитывал. Я даже мечтал, чтобы однажды ты была рядом. Не как игрушка. Как… наследие. Но ты выросла. Ты отказалась.
Сломала всё.
Ты предала мою идею. И сделала меня… вот этим.
Ты — мой конец, Ада. Не враги, не обстоятельства. Ты.

Он говорил спокойно. Даже ласково. И от этого становилось страшнее.

— Мне приказали. Тогда, много лет назад. Мне дали задачу. За тобой наблюдали.
Один человек… очень влиятельный, да. Гораздо выше, чем ты думаешь. Он хотел, чтобы ты была «готова». Чтобы из тебя сделали оружие, Ада. И я стал этим… кузнецом.

Он усмехнулся, покачал головой.

— А потом всё вышло из-под контроля. Я влюбился в проект. В тебя. Я… заболел.
Да, я сошёл с ума. Целиком.
Моя жизнь — это ты. Моя месть — это ты. Моя любовь. Моя смерть.
Я мечтал о твоей безопасности, но ты выбрала смерть, Ада.

Она не шевелилась. Даже дыхание стало еле слышным. Глаза медленно закрывались. Мозг захлёбывался в отключке.

— Ты не понимаешь ничего сейчас. И не поймёшь потом. Ты думаешь, что всё это ад — но ад только начинается. Когда они придут… он не спасёт тебя. И никто меня не остановит.

Он встал. Последнее, что она услышала, прежде чем её сознание провалилось в темноту, был его хриплый шёпот:

— Всё скоро закончится. И он не сможет тебя забрать у меня.

Тьма снова окутала её — как вуаль перед концом.

-----

Доминик ехал так, как будто от скорости зависела сама жизнь. Руки дрожали на руле, но он держал их мёртвой хваткой. Глаза — красные, опухшие от бессонных суток и страха, что рос в нём, как болезнь. В ушах всё ещё стоял крик Ады. Тот нереальный, ломающий звук. Не голос — стон души.

Когда они подъехали, здание уже кишело полицией. Люди в форме бегали, кричали, связывались по рации. Кто-то выводил сотрудников. Кто-то осматривал комнаты на первом этаже. Но здание было большим — и ещё оставались подвал и второй этаж.

Дйоминик выскочил первым. За ним Карл, напряжённый, сосредоточенный, как всегда, но взгляд был стеклянным, почти неживым. Агата шла с рацией, отдавая чёткие указания. Брайан — бледный, всё ещё не до конца в себе, но твёрдый. Стиснув зубы. Он тоже потерял многое.

Они вошли в подвал. Пахло гнилью, сыростью и чем-то металлическим — кровью.

И тут они увидели, как по коридору вывозят тело, накрытое чёрным мешком. Один из полицейских что-то сказал про «мужчину», найденного рядом с камерой. Доминик пошёл быстрее. Сердце уже не билось — оно ударяло. Он чувствовал, как в груди всё сжимается до боли.

Агата осталась спокойной. А вот Карл и Брайан замерли. Доминик сорвал мешок с лица, даже не задумываясь.

Мужчина.

Отец Ады.

Он был мёртв. Его лицо всё ещё не потеряло выражение ужаса и боли. Глаза открыты. Он как будто видел смерть и принял её.

Доминик не мог дышать. Он отшатнулся. Внутри что-то сдавило.
Если отец Ады — здесь… вот так…
Что же тогда с ней?

— Господи, — прошептал Карл, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.
— Это… — Брайан качнул головой, но не договорил. Слова не шли. Только образы: Ада, её крик, и теперь — труп отца.

Никто не плакал. Было не до слёз. Была одна только пустота, холодная, ледяная, выжигающая изнутри.

Они шли дальше. Каждое движение — как пытка. Каждый шаг вниз — в неизвестность. Их ботинки хлюпали по воде, местами тёмной от крови. Свет фонарей бегал по стенам, в щелях ползали тени, будто само зло оставило свои следы.

Они заглядывали в каждую комнату. Под каждой бочкой. Заглядывали в каждый шкаф.
Пусто.
Никого.
Пусто.

Оставалась одна дверь. Металлическая. Закрытая. За ней не было звука.

Доминик посмотрел на Агату. Она кивнула.
Он сделал шаг вперёд и положил руку на ручку. Всё внутри сжалось. Ему казалось, что за этой дверью — ад, и он, наконец, к нему подошёл.

Сердце било в висках.
Дыхание рвалось.
Мысли кричали: «Пожалуйста, пусть она жива. Пусть она жива…»

И он толкнул дверь.

Металлическая дверь с визгом поддалась. Первое помещение оказалось невысоким, сырым, тускло освещённым лампой под потолком. Химический запах ударил в нос. Повсюду — следы скитаний и пыток: окровавленные бинты, порванная одежда, разлитые препараты, валяющиеся пустые шприцы. Стены были исписаны чем-то непонятным, местами даже выцарапаны ногтями.

И вот она.
Дина.

Лежала на полу, в углу, будто выкинутая как ненужная вещь. Грязная, худющая, словно из неё высосали всё живое. Её кожа была бледно-зеленоватой, покрыта синяками и следами от уколов. Глаза — закрыты, губы — потрескавшиеся, сине-фиолетовые. Казалась мёртвой. Совсем мёртвой.

— Нет… — выдохнул Брайан, и через секунду он уже был у неё.

— Дина! — Он упал рядом, дрожащими руками схватил её лицо, потёр щёки, похлопал. — Слышишь? Эй, смотри на меня! Проснись, прошу тебя!

Он проверил пульс, сначала на шее, потом на запястье.
Тишина.

— Нет. Нет-нет-нет-нет… — голос его сломался. — Нет пульса!

— Брайан! — Карл резко схватил его за плечи. — Не паникуй. Медики!

Полицейские уже кричали по рации. Один из врачей, с чемоданом в руках, вбежал внутрь, оттолкнул Брайана. Двое полицейских удержали его, когда он рванулся к Дине.

— Не трогайте меня! Она дышала! Я чувствовал! Я… — Брайан захлёбывался. Его слёзы лились без остановки. — Она не может быть… не может быть!

— Брайан, хватит! — Карл сжал его так, будто хотел удержать не только тело, но и душу. — Дай им работать. Ты хочешь, чтобы она жила? Тогда стой и дыши. Просто дыши!

Доминик стоял немного в стороне. Он не мог подойти. Смотрел, как медики подсоединяли аппараты, накачивали шприцы, пытались запустить сердце. Потом… короткий сигнал.

Пульс.

— Есть! Она жива! Но в критическом состоянии! Немедленно — в машину! — крикнул один из врачей.

Полицейские оцепили комнату. Никто не пустил их за ней. Медики быстро вынесли Дину, укутанную в одеяло, с кислородной маской на лице. Дверь скорой захлопнулась. Машина сорвалась с места.

А внутри всё застыло.

— Она… жива? — выдохнула Агата.

— Пока да, — Карл был сдержан, но глаза его горели. — Пока…

Брайан сел прямо на холодный пол. Он просто молчал. Всё внутри опустело. Он хотел радоваться. Но не мог. Не сейчас. Не после того, как увидел её такой.

— Мы должны найти Аду, — хрипло выдавил Доминик. Его голос дрожал, но в глазах вспыхивал огонь. — Если с ней хуже…

Они все посмотрели друг на друга.
И пошли дальше.
Потому что оставалась ещё одна дверь.
И последнее, что могло удерживать их от безумия — надежда.

Запах ударил в нос, как только дверь с металлическим скрежетом открылась. Резкий, химический, как из старой лаборатории, где что-то разъедали кислотой. Вонь была такая, что даже полицейский, шедший первым, невольно закрыл лицо рукавом. Доминик застыл. Грудь сжалась, как будто туда вбили сотни гвоздей.

Комната была похожа на заброшенную операционную — бетонные стены, ржавые крюки, цепи, баночки с мутными жидкостями, засохшие бурые пятна на полу. Воздух гудел, звенел тишиной и страхом.

А потом они увидели его. Оушен. В центре комнаты, прямо под тусклой лампой, что мерцала, словно готовая сгореть. В одной руке он держал пистолет, в другой — Аду. Точнее, то, что от неё осталось.

Её тело висело в его руках как кукла — безвольно, обмякшее. Кожа испещрена страшными ожогами, местами кровоточащими. Лицо было в ссадинах, синяках, губы потрескались, волосы спутаны, покрыты чем-то липким, будто клеем и потом. На шее свежие следы от цепей. Глаза её были наполовину открыты — мёртвые, мутные, но... она дышала. Почти незаметно.

Оушен будто бы держал её не из жалости, а как трофей. Как напоминание всем, что он победил. Его рука с пистолетом была крепко прижата к её виску.

— Дальше ни шагу, — прохрипел он. Голос его был измождённым, хриплым, с оттенком безумия, как у человека, что слишком долго смотрел в пропасть.

Доминик не дышал. Ни один из них не двигался. Даже Карл, всегда холодный и чёткий, застыл, не в силах отвести глаз. Агата закрыла рот ладонью.

Ада... Она пошевелилась. Едва. Ресницы дрогнули. Что-то, похожее на стон, сорвалось с её губ. Оушен прижал её крепче, как будто боялся, что она упадёт, и всё закончится не по его сценарию.

— Всё закончится сейчас, — сказал он, глядя на Доминика. — Или вы слушаете, или я заканчиваю. Прямо здесь. С ней.

И в этот момент каждый понял — он не блефует.

Всё, что происходило дальше, было как в кошмаре — медленном, вязком, беспощадном.

— Оушен! — крикнул Карл, делая шаг вперёд, — положи оружие. Ты окружён.
Агата, с вытянутыми руками, попыталась говорить спокойно:
— Подумай. Мы можем договориться. Сдавайся. Ты же не хочешь окончательно всё испортить.
— Брось пистолет, ублюдок! — проревел Брайан.

Оушен лишь усмехнулся. Держал Аду крепко, почти прижимая её к себе, как старую, сломанную куклу. Она не стояла сама — ноги подкашивались, руки безвольно свисали, голова клонилась. Вся изрезанная, побледневшая, с чёрными пятнами ожогов, будто кожа слезала, а белая кофта была теперь буро-красной и прилипала к телу.

И тут — голос.
Хриплый. Надломленный. Но живой.
— Покончи с этим… Выполни… обещание, — прошептала Ада, даже не поднимая головы.

Она знала, что умрёт.

Не через неделю, не завтра - сейчас.

В этом холодном, сыром помещении, пропитанном кровью и криками, где стены будто впитывали каждую боль, каждую агонию, Ада наконец-то поняла: её история подходит к концу. Она всегда знала, что её дорога не приведёт к солнцу, что для неё не будет спасения. Только не для той, кто слишком глубоко нырнул в тьму, кто пожертвовал собой ради других и потерял право на искупление.

Она пыталась не смотреть на Доминика. На того, кого любила так, как не позволяла себе. Его лицо было искажено болью, в глазах сверкала ненависть, но не к тому, кто держал её. Нет. К ней. Он знал, что она сделала. Знал, что она выбрала.

Любовь с привкусом смерти. Таков был их удел.

Ада прикрыла глаза и почувствовала, как её сердце замедляется, как воздух становится тяжелее. Всё.

Мир будто застыл.

— С удовольствием, птичка, — прошипел Оушен, почти нежно.

Выстрел.

Ада вздрогнула. Пуля пробила её чуть выше живота, вбок. Кровь моментально окрасила её одежду, она на секунду будто ожила, глаза раскрылись широко, полные боли, ужаса, но и… прощания. Она посмотрела прямо на Доминика. Прямо в него.

И тогда второй выстрел.

Оушен рухнул вместе с ней.

— Ада!!! — Доминик закричал так, как не кричал никогда. Голос сорвался, стал звериным, безумным. Он рванул вперёд, не чувствуя ног, не слыша голосов позади.
Карл побледнел, резко выдохнул сквозь зубы, метнулся за другом. Агата закричала в рацию, требуя немедленно спустить медиков. Брайан вцепился в волосы, отшатнулся к стене, как будто весь воздух вышибло из груди.

Доминик уже был рядом, на коленях, держал Аду в руках, даже не замечая, что его ладони полностью в крови.
— Нет-нет-нет, милая, только не закрывай глаза, слышишь?! Смотри на меня! Я здесь!
Он дрожал. Его губы были в крови, потому что он прикусил их до боли, сам не заметив.
— Чёрт возьми, Ада! Ты же не можешь умереть, ты не имеешь права! Я только тебя обрёл! Только тебя вернул…

Слёзы текли, хоть он сам этого даже не понимал. Он тряс её, звал, прижимал к себе.
— Ты — моя жизнь… моя, слышишь?! Не смей… не смей!

Карл встал за его спиной, не шевелясь. Его губы сжались в тонкую линию, руки были сжаты в кулаки, а глаза — как стекло. Ни слезы. Только пустота и ярость.
Брайан, как в трансе, упал на колени рядом, снова и снова повторяя:
— Она жива. Она жива. Она должна быть…

Медики вбежали, закричали, что им нужно пространство, но Доминик не отпускал.
— Только не забирайте её от меня… — прохрипел он, — я не переживу… я не смогу…

И только потом, когда Аду аккуратно перенесли, Доминик встал. Пошатываясь, с пустыми глазами, с кровью на руках, на лице, в волосах.
Он не был жив. Не был мёртв. Он был сломан.

И в этот момент каждый из них понял: даже если Ада выживет…
Она уже никогда не будет прежней. Никто из них не будет.