2.5.
ПРАНПРИЯ
Если до восемнадцати лет со словом декабрь у меня были только радужные ассоциации - ёлка с гирляндами и обязательно милыми игрушками из фетра, имбирные пряники, какао с корицей, запах мандаринов, подарки в красивой бумаге с огромными бантами, папа в бороде Санты Клауса, даже когда мы перестали в него верить, то после совершеннолетия они сменились на другие.
«Прожжённая сука» от Гука, его измена и наше слитое интимное видео, похищение и пытки от его отца, смерть папы, отказ от меня оставшейся семьи и каркающие вороны на кладбище.
Авария, операция и побег из города.
С тех пор приторный привкус желчи на кончике языка возникал каждый раз, когда наступал декабрь.
Вот и сегодня от него меня не мог избавить ни апельсиновый сок, ни мятные конфеты, ни печеньки Лиен.
Меня начало трясти ещё до приезда в Пусан, как только мы закрыли дверь нашего дома и поехали в аэропорт.
Я хотела оставить дочку с няней на двое суток, чтобы не тащить её в этот жуткий город, но муж настоял, что без нас она будет сильно плакать, всё-таки мы ни разу не оставляли её больше, чем на пару часов. Несколько правильных слов «мы нанесём ей психологическую травму» – и мама Пранприя берёт мелкую козочку с собой вместе с няней.
Муж после прилёта сразу же уехал к маме, про себя я продолжала называть её именно так.
Мы с Лиен немного погуляли, наделав следов на снегу возле гостиницы и ушли спать.
Мне нужно было как следует выспаться, чтобы стойко вынести встречу со своим прошлым и разговоры о папе.
Конечно же, у меня это не получилось.
Я ворочалась, стараясь не потревожить сон Лиен. Мне было то жарко, и я скидывала с себя одеяло, то холодно так, что стучали зубы, и я укрывалась по макушку головы.
Впервые за эти несколько лет я позволила себе включить свой старый телефон не только, чтобы отправить привет из преисподни Чонгуку, а чтобы открыть фотогалерею.
Что ещё делать в три ночи, как не реветь, рассматривая снимки любимых людей, чьи жизни навсегда изменились из-за моей обречённой любви?
Я удивилась, как мало у меня было фотографий с родителями.
Почему, когда в жизни всё текло ровно и спокойно, когда счастья были полные штаны, а родители были живы и здоровы, у меня не возникало желания как можно чаще признаваться им в бесконечной любви просто так, без повода?
Почему я так мало проводила с ними время, заменив их на подружек, танцы и мальчиков?
Почему?!
А сейчас я, как нищенка, собирала из пустого кошелька воспоминаний последние, но самые дорогие монетки.
Вот я сняла букет из одуванчиков, что папа сорвал для меня и мамы по дороге на речку. Папы на снимке нет, есть только моя рука с цыплячьего цвета подарком.
Вот я сняла ноги в дорогущих кроссовках, которые родители мне купили, когда у нас было так туго с деньгами, что папа брал подработку. Родителей на фото нет. А кроссовки есть.
Вот мы с Сухо ржём на селфи с полными щеками барбекю, которые нажарил наш супермен. Слава Всевышнему, есть наше общее фото с того пикника.
Сердце сжалось от новой серии фотографий.
Последний наш новый год вместе.
Мне семнадцать. Мы за праздничным столом с зажжёнными свечами. У искусственной елки, ведь мама была категорически против живой.
«Зачем рубить дерево? Чтобы выпендриться и хвастаться её запахом? Мои масла пахнут хвоей ещё сильнее. Не хочу и не буду спонсировать это варварство ради пары недель праздников, а потом ещё столько же видеть лесополосу на мусорках».
Как же мало у меня этих снимков.
Катастрофически мало!
Зато много меня.
Танцующей. Счастливой. Строящей смешные рожицы на камеру.
Много подруг.
Много Боми. Она, как я узнала, сбежала в ночь моей «смерти» и больше не возвращалась.
Много Гука в галерее.
На свадебные фотографии у меня не остаётся ни сил, ни желания.
Я продолжила беззвучно реветь, затыкая нос одеялом, чтобы не шмыгать и не разбудить ребёнка.
Хотелось вырвать сердце из груди, как Данко. Чтобы обнулить не только старую жизнь, но и воспоминания о ней.
Как же мне стать бездушной каменной статуей хотя бы на эти два дня, чтобы не чувствовать ничего?!
***
Под утро я аккуратно выбралась из-под одеяла и не узнала в ванной комнате своё лицо в зеркале. Его будто кто-то засунул в пчелиное гнездо, предварительно обмазав мёдом.
Да, красавица-жена у Ли Джунхо, ничего не скажешь.
Я решила поприсутствовать только на официальной части мероприятия и уйти с фуршета к Лиен.
Тихий стук в номер.
Кто это может быть?!
Муж.
– Махнёмся номерами не глядя? Я к Лиен, ты в мой? – Вглядывается в моё опухшее лицо и прижимает к себе. – Иди сюда. Ты справишься. Ты правильно решила, что приехала, он там, с неба, смотрит на тебя и очень гордится своим генералом. А теперь бегом ко мне в комнату.
– Зачем? – Прошептала я в ответ, оттягивая момент пробуждения дочки.
– Сюрприз. Хотел вломиться к тебе ночью с вискарём, отвлекать, веселить тебя, так ты не пьёшь. Пришлось в одного развлекаться. А ты, я смотрю, времени даром не теряла, ревела и страдала, так? – Киваю головой, отпираться бессмысленно, всё написано на лице. – Дуй в номер, там бригада неотложной помощи для зарёванной красавицы. Иди-иди, там масочки тебе поделают, штукатурку нанесут, губы намажут. Не могу же я привести главного героя дня в таком виде?
– Главный герой дня там только папа. И мама. Уж точно не я.
– И ты. Ты дочь своего отца. Он ведь всегда с нами, даже если его нет. И мои девчонки всегда со мной...
Он на несколько секунд отлетел мыслями далеко, туда, где его жена и дочь, а я, с огромной благодарностью за его поддержку, в халате и гостиничных тапках, забрала электронный ключ от его номера и ушла реанимировать в очередной раз своё многострадальное лицо.
В который раз я поразилась существованию мужчин, таких, как мой папа и его друг, для которых счастье близких - приоритет, и они всегда думают, где ещё подложить соломки, как ещё сделать приятно, проявить свою заботу и любовь.
Важны поступки, а не эти телячьи нежности и люблю-куплю-полетели.
Настоящие мужчины существуют, и они должны преподавать в детских садах, школах и университетах мальчишкам основы благородства и чести, показывая пример настоящей силы, которая не разрушает, а создаёт что-то прекрасное.
И крушить стереотипы «не каблуков» о том, что должен и не должен делать настоящий мужик.
Мне нарисовали вполне сносное лицо с аккуратными стрелками и густой красной помадой, предварительно сделав тонну косметических процедур и расслабив мышцы массажем.
Я надела строгий чёрный брючный костюм с туго завязанным галстуком, сдавливающим шею как ошейником.
Но я не стала ничего менять.
Мне нужно было максимально создавать себе физический дискомфорт, чтобы он хоть как-то отвлекал от внутреннего полигона с ядерными отходами.
Я попрощалась с Лиен и, держась за руки с мужем, шагнула в этот непростой день.
Я так искусала губы и щёки изнутри, что они превратились в единое истерзанное зубами полотно.
Я так и не смогла заставить себя что-то проглотить, кроме крепкого чёрного кофе с тремя таблетками магния. Отличное сочетание! И теперь его горький вкус «отлично» гармонировал с ментальным желчным подтоном.
Муж периодически сжимал мою ладонь в машине и заглядывал мне в лицо.
Но в мой позвоночник врос огромный железный стержень, который держал всё тело в монолите, не давая мне расслабиться и даже повернуть голову.
– Зачем мы сюда приехали? – Я в ужасе узнала здание ресторана, в котором была с Чонгуком на том безумном свидании с устрицами. – Только не говори, что здесь все пройдёт?
– Это лучшее заведение города, Пранприя. Мне его посоветовали организаторы. Не знал, что у тебя есть определённые предпочтения. Теперь поздно. Идём, – спасибо, что не стал расспрашивать, почему я не довольна.
Водитель высадил нас у парадного входа.
Вся парковка была забита машинами. Почему их так много?!
Нас встречали какие-то люди в деловых костюмах и военной форме, жали руку мужу.
С меня сняли пальто, и мы поднялись в просторный зал по лестнице, к которой я боялась даже прикасаться, чтобы не подключаться к мельчайшим деталям из воспоминаний.
Мы только переступили порог зала, как в глаза бросился огромный портрет папы в парадной форме с многочисленными медалями. Чёрная ленточка на его фотографии была не к месту. И без неё в горле всё чесалось от рвущихся наружу рыданий. Галстук-ошейник держал их из последних сил.
В две большие колонны стояли стулья. Не было свободных мест.
Играла живая музыка.
Голова начала ехать от сюрреализма колбасивших меня чувств.
Мы подошли ближе и я увидела её.
Маму.
Она стояла боком к нам, рядом с моим бывшим парнем Джином.
Я непроизвольно дёрнулась, чтобы сбежать, но муж только крепче сжал мою руку.
Мама.
Она почувствовала мой взгляд и медленно повернулась на меня.
В глазах уже наготове стояли слёзы, мамино лицо поплыло. Ноги сами шли к ней, против моей воли. Мне казалось, что я вообще перестала управлять и своим телом, и головой, которая начала ходить ходуном от напряжения.
– У меня голова трясётся. И глаза дёргаются. – Я сухо констатировала факты, словно говорила не о себе, а об огромной хрустальной люстре на потолке. – Здесь так душно. Я начинаю задыхаться.
– Ничего не видно,Прия, с головой всё в порядке. Я в тебя верю. Ты справишься, просто дыши медленнее, – муж пошёл по направлению к маме, аккуратно, но в тоже время уверенно потянув меня за собой.
Мама, не моргая, смотрела только на меня, а я, как безвольная кукла, перебирала ногами на высоченных каблуках, на которых отвыкла за время декрета ходить.
Муж первым её обнял, поздоровался с Джином. В тот момент у меня даже мысли не было о странности его нахождения здесь.
– Знакомьтесь, это Пранприя. Она лично занималась делом по Соджуну. Всё это, – он обвел рукой зал, – её заслуга.
Ещё бы.
Если бы не я, папа был бы жив.
Это и правда ВСЁ было моей «заслугой».
– Пранприя, здравствуйте. – Я видела, каких усилий маме стоит сдерживаться, как она всматривается в моё лицо, пытаясь найти хоть что-то знакомое от своей дочери. – Позвольте вас обнять. Я так вас ждала.
– Здравствуйте, – я не узнала свой голос, в нём выкрутили громкость практически до нуля.
Мама сомкнула руки на моей спине, а у меня внутри захороненные ядерные отходы начали плавиться и взрываться.
Мои руки тяжёлыми якорями висели у бёдер, не отвечая на ласку мамы.
– Я так ждала тебя, дочка. Спасибо, что ты приехала... – Она прошептала еле слышно мне в ухо, а её поцелуй на моей щеке, казалось, длился вечность. – Мы с папой так гордимся тобой.
На этих словах меня чудом не прорвало, хотя галстук готов был в любую секунду разлететься в лохмотья по всему залу.
– Простите, мне нужно в дамскую комнату. Одной. Я скоро вернусь. – На ватных ногах и на автопилоте я, с затуманенными глазами от стоявших в них слёз, пятилась назад и спасалась бегством, не видя ни одного лица, кроме маминого, но чувствуя десятки взглядов на моём лице. – Не ждите меня, начинайте.
***
– Ну привет, беглянка из самолёта.
Я чуть не закричала от неожиданности, выйдя из туалета и воткнувшись в мужское тело.
Кое у кого появилась дурная привычка караулить девушек у туалета?
Меня поджидал Гук, жадно осматривая меня всю и буквально раздевая глазами за считанные секунды.
Мне хватило беглого взгляда, чтобы просканировать этот бермудский треугольник, в который попало и без вести пропало не одно сердце, включая моё.
Высокий, широкоплечий, он явно круглосуточно ел вёдрами «растишку». В деловом костюме иссиня-чёрного цвета он выглядел ещё притягательнее, чем в прошлую нашу встречу.
Хотелось сорвать с него пиджак, рубашку и всё остальное, чего уж таить, чтобы рассмотреть каждую его татуировку, что навечно соприкасалась с его манящей кожей.
В нос ударил любимый парфюм, название которого я помнила наизусть, разнося его в голове на атомы отдельных нот запахов: розовый перец, лимон, кедр, уд и сицилийский бергамот. Аромату, в отличие от меня, он не изменял.
– Простите, мы знакомы? – Я постаралась изобразить на лице максимум холодности, надменности и равнодушия, считая про себя «раз, два, три, делай вдох, Пранприя, раз, два, три, теперь выдох».
– Да, ты смачно тыкала мне в нос факи, когда мы летели на Мальдивы, – по его лицу было понятно: он не верил, что я его не узнала.
– А, вспомнила, ты тот озабоченный больной придурок, который облизывал мои факи после туалета. Я тогда ещё руки не помыла. Фу, мерзость какая! – Пока из меня потоком лились колкие слова, я все думала: какого ёжика он делал на вечере памяти моего папы?! – Тебя в детстве не учили элементарным правилам личной гигиены, не облизывать то, что не надо?
– Первое, ты меня запомнила. Это радует. Второе, я самоучка. Сам решаю, что и кого мне облизывать.
Приплыли, карасики! Мне теперь слушать его пошлые шуточки?
– Всё, товарищ-неадеквашка, вы свободны. – Я попыталась обойти его, но эта гора мускулов преградила мне путь к отступлению. – Мне пора. Здесь вообще-то важное мероприятие, и ваш юмор здесь неуместен. Вы сюда, я так понимаю, случайно залетели, на автопилоте?
– Я здесь с семьёй. Соджун Манобан мне как отец был, хоть я и знал его недолго. И я не верю в случайности, Пранприя. Что здесь делаешь ты? – Он ждал ответ на свой вопрос.
– Я приехала с мужем. И как раз сейчас в его руках микрофон, он говорит речь о своём покойном друге. Извините, не помню вашего имени, мне пора.
Гук повернулся к сцене и непонимающе уставился на Ли.
Потом на меня.
Я с удовольствием наблюдала за его реакцией.
С его губ заторможено стиралась наглая улыбка, вытягиваясь в прямую линию. Этот надменный великан вдруг непонимающе всматривался в меня, туго догоняя смысл сказанных мной слов.
– Кто ты такая, Пранприя? И кто твой муж?
– Я же говорю. Мой муж сейчас говорит речь. Ли Джунхо. Если вы знали Соджуна Манобан, то вы должны быть знакомы... – На имени папы я запнулась, а Чонгук стал ещё мрачнее. – Я его жена. Всего хорошего. Ищите себе новую жертву. Мой муж слишком хорош, чтобы я смотрела на тупых качков, считающих себя неотразимыми.
Его лицо стало бесцветным и перестало выражать какие-либо эмоции.
Кажется, я смогла сбить с него спесь, и он перестал чувствовать себя королём мира.
Пока он не пришёл в себя, я круто повернулась на шпильках так, что чуть не расстелилась у ног Чона.
Позорище! Даже уйти эффектно не смогла!
Он подхватил меня, запустив по мне стаю электрических скатов, и каждый из них выдал разряд тока похлеще медицинских реанимационных мероприятий.
Биоритмы ускорились. А кровь внутри кипела так, что испариной выходила через поры кожи.
Я подняла на него глаза и увидела своё отражение в его застывших глазах.
– Только не его. Любого на этой планете, но только не его... – Он сжал мои плечи. – Лиен его дочь?
Я отчаянно хотела сбежать от него и в то же время молила время остановиться на миг, чтобы ещё немного вобрать в себя обжигающую силу его прикосновений, без которых я сходила с ума.
Он стал моим клеймом.
От которого хочешь избавиться, но не в силах содрать его с тела, потому что каждый символ этого рисунка запечён шрамами на коже.
– Отпусти. Если, чтобы ты отстал, мне надо отчитаться о своей жизни, то да, Лиен его дочь. Чья же ещё?..
Чонгук отпустил меня, сделал шаг назад, но не прекратил контакта с моими глазами.
Я одёрнула пиджак, заставляя себя очнуться от наваждения и, прежде чем уйти, растянула губы в улыбке и пошла к мужу, цокая каблуками.
Галстук пропитался холодным потом.
Я встала рядом с мамой и мужем. Он ободряюще обнял меня.
А я не могла оторвать взгляд от удаляющейся спины Чонгука.
За Чоном едва успевала бежать его мама, Миён.
Что ж, так было лучше для нас обоих.
Надо отдать ему должное. Он отвлёк меня от скорбных мыслей о папе.
Я так и не привыкла жить без него.
Мне его не хватало всегда.
Как и мамы, брата, которого почему-то сегодня здесь не было.
Помню, как одна актриса в одном из фильмов говорила бывшему: «Я не твой аппарат искусственного дыхания, отключись от меня». Я же себя насильно отключила от близких и жила в этом кислородном голодании перманентно, довольствуясь крошечными пузырьками воздуха.
Какой-то генерал бесконечно говорил помпезную, но лишённую души речь, а когда, наконец, замолк, долго жал руку маме, а затем и моему мужу.
Всё это время я смотрела невидящим взглядом в зал, не различая лиц, и делала огромное усилие над собой, чтобы стойко выдержать весь официоз.
Муж вновь взял микрофон и в конце речи обратился ко мне, хоть я и просила избавить меня от благодарственных речей.
– Эта скромная девушка взялась за дело с таким рвением, что ни её команда, ни я не сомневались, что справедливость восторжествует. Пранприя, скажете пару слов присутствующим? – Муж передал в мои дрожащие руки микрофон.
В зале стало тихо.
Я перестала слышать даже музыкантов, хотя движения их рук говорили о том, что они продолжали играть.
Удивительно, но мой рот что-то начал говорить, но я никак не могла осмыслить, запомнить или хоть как-то зафиксировать в памяти хотя бы одно из произнесённых мной слов.
Мне хлопали.
Мама пожала мне руку и поцеловала в щеку, обдав до боли родным запахом, от которого голова закружилась ещё больше, и мне срочно понадобилась свежая порция кислорода.
Муж отвёл маму в сторону, понимая, что мне нужно время, чтобы привести себя в чувство.
Из полумёртвого состояния меня вывел звук ещё одного знакомого голоса.
– Пранприя, здравствуйте, меня зовут Дженни. Я училась вместе с дочерью господина Соджуна, Лисой. Она погибла, но вы, наверное, знаете... – Она тараторила, а я засмотрелась на её сияющие глаза.
Я даже не представляла, на сколько я по ней скучала.
Она стала ещё красивее, и мне так захотелось уткнуться носом в её плечо и, как раньше, от души пореветь.
– Моё приглашение будет звучать странно, но я очень хочу позвать вас завтра на кладбище. Завтра три года, как с нами нет Лисы. Мы каждый год практически всем классом приходим с цветами на её могилу. Мне кажется, ей будет приятно видеть вас среди нас, как человека, который помог расследовать дело её папы. Придете?
– Боюсь, не смогу. Я завтра вечером улетаю, простите, но в моём расписании нет на это места. Мне очень жаль. Правда.
– Я понимаю. И мне жаль. Можно я вас обниму за всё, что вы сделали для Лисы, хоть и не знали её, – не дождавшись моего ответа, подруга обняла меня, и этого дружеского жеста хватило, чтобы меня прорвало.
Вся боль, что я так упорно прятала сегодня внутри, скрывая от посторонних взглядов, разрушила возведённую мной плотину сосредоточенной стойкости и обрушилась на Нини.
Со стороны я, скорее всего, выглядела странно.
Строгая владелица юридической фирмы, ревущая в плечо первой встречной на дне памяти.
– Ну, вы чего, Пранприя, тише-тише, я не хотела вас так расстроить... – Она, как в старые добрые времена, успокаивала меня, не зная, кто на самом деле перед ней.
Обманщица, которая устроила трагикомедию и цирк всей своей жизнью и заставила оплакивать себя всех, кто меня искренне любил.
– Пранприя, а хотите кофе? Я угощаю, давайте уедем отсюда. Здесь и правда всё давит и выглядит угнетающе. Я и сама вот-вот разревусь, так резко тоскливо мне стало.
– А давайте. И ко мне можно и нужно на ты, после всего, что я сделала с вашей блузкой... – Я показала на мокрое пятно на её плече. – Только предупрежу мужа и... Госпожу Хевон.
– Хорошо. Я буду ждать внизу, в машине. Белый мерседес, прямо у входа.
Я поправила слегка расплывшийся макияж в туалете, отдышалась и подошла к маме и мужу.
– Мне нужно уехать. Простите. Не могу больше здесь находиться.
– Куда ты? – Мама в отчаянии схватила меня за руку.
Её голос срывался на плач, от чего мне ещё сильнее хотелось скрыться прочь.
Это было невыносимо тяжёло видеть, какие страдания я ей причиняла.
– Можешь не отвечать, только пообещай, что приедешь сегодня домой, хоть во сколько. Хоть на сколько. С Лиен. Прошу тебя, Пранприя.
Моё сердце обливалось кровью.
Я в отчаянии смотрела на мужа, но он никак меня не поддерживал в этот момент и ждал моего ответа вместе с мамой.
Я так долго и мучительно наказывала себя изгнанием из семьи, отказывалась даже вскользь подумать о шансе переписать хотя бы эту часть своей истории в пользу Лисы, что перестала её замечать.
«Ты каждый новый день выбираешь, какой будет твоя жизнь дальше. Цени эту возможность. В слове возМОЖНОсть есть одно, очень важное послание - МОЖНО. Нужно только его увидеть».
– Я приеду. Обещаю. С Лиен.