2.11.
ЧОНГУК
Госпожа Хевон меня в очередной раз удивила.
Прыгать с парашютом, ещё и накануне своего юбилея?
Чистое безумие!
Странный подарок сделал ей Мингю. Он ничего не рассказывает, но я вижу, как этот строгий серьёзный мужик превращается рядом с ней в мягкую податливую глину, из которой она может лепить, что угодно.
Но она этим не пользуется.
Уверяет, что они просто друзья.
Но я-то вижу, как она смущается при нём, робеет, как её глаза снова, пусть ненадолго, наполняются радостью.
Думаю, она не разрешает себе смотреть в сторону новых отношений с мужчиной, считая это предательством по отношению к мужу.
Несмотря на то, что я не согласен с её выбором и хочу, чтобы она была счастлива, я делаю тоже самое.
Я стал волком-одиночкой, каким и был до появления Лисы.
После её ухода у меня и мысли не было впустить в свою жизнь кого-то ещё, не говоря уже о какой-то серьёзной симпатии, привязанности.
Редкий одноразовый секс не в счёт.
Помню, как сделал свою первую татуировку, волка, практически сразу после похорон, как символ преданности и верности Лисе.
Волчица с волчатами появилась спонтанно, после рождения Ликси.
У него тогда была жуткая аллергия, я обмолвился об этом во время разговора с госпожой Хевон. Позже она настояла на посещении клиники семейной медицины и репродукции в Сеуле и даже сама записала нас на консультацию к аллергологу.
Хотел отправить Соён с мамой, но она не смогла полететь.
Все в итоге сложилось наилучшим образом.
У меня случилась странная встреча с беременной девушкой, которая начала рожать при мне. До сих пор не могу забыть этот момент.
Я не был рядом с Соён рядом во время появления сына.
Не хотел.
Не мог.
А тут чужая, чья-то женщина вызвала во мне необъяснимые чувства.
Я ощутил острое, непреодолимое желание не просто быть отцом, но и держать свою женщину за руку, когда будет рождаться наш ребёнок.
К сожалению, в этой реальности мне не испытать такое на собственной шкуре.
Но эти мысли так меня поглотили, что я совершил сумасбродный поступок. Уговорил, точнее, купил главного врача, и он провёл меня посмотреть на малышку, которую забрали медики у роженицы всего на час, на комплексный осмотр.
Я смотрел на этого ангела сквозь стекло медицинского кабинета, сфотографировал её на память. Желание было таким сильным, что я не задумывался, как это выглядело со стороны.
Более того, именно в этот момент я решил, что где-то в параллельной реальности нет нашей трагедии, что мы с Лисой вместе и у нас есть дети. Наши малышарики, как говорит мама. Две дочери и сын.
Каждый раз, когда я смотрю на свои рисунки, я чувствую от них тепло жизни.
Дурак, да?
А мне плевать!
Для меня она жива и всегда такой останется.
Помню, как лютовал в больнице, в морге, разнося всё вокруг, когда мне не дали увидеть её тело, ссылаясь на её последнюю волю.
Врачи сказали, что она была до неузнаваемости обезображена после аварии. Я за грудки схватил врача и орал, чтобы не смел так говорить о жене.
Она в любом виде прекрасна!
Сейчас, по прошествии времени, понимаю, что не вынес бы вида её безжизненного тела.
Я так и не смирился, что Лиса собственноручно отказалась от операции, написав письменный отказ вместе с завещанием позвать на опознание только Ли и похоронить её в закрытом гробу.
Я долго судился с больницей, обвиняя их в легализованном убийстве, оставлении без медицинской помощи пациентки.
Но проиграл дело.
С трудом сдержался, чтобы не заказать врачей. Остановил себя только тогда, когда осознал, что стану таким же, как отец.
Это меня штырило ещё больше, чем жажда мести.
Постепенно моё тело превращалось в галерею памяти имени Лалисы Манобан.
На левой руке со стороны сердца - наша волчья стая с маленьким ёжиком.
На правой - адское пламя, сжигающее меня изнутри.
У сердца - образ ангела на качелях. Это Лиса. Там на облаках, она обязательно на них раскачивается, наблюдая за нами.
Я чувствую её незримое присутствие постоянно.
И так боюсь разочаровать, что, когда город засыпает, просыпается добренький Чон Чонгук, создающий на Земле что-то доброе, прекрасное, как сказала бы Лиса.
Так родилась идея с Центром искусств для одарённых детей военных и малообеспеченных, приютом для животных на полном продовольственном обеспечении от мясного завода Чон.
Знал бы батя, во что я превратил его бизнес, корчился бы от судорог, плюясь тошнотворной слюной.
При воспоминаниях об этом ублюдке кулаки автоматически сжимаются в кувалды.
Он пожизненно отрабатывает свою вину, влача жалкое существование в месте, которое сам же мне и подсказал. Его адвокат добился досудебного содержания под домашним арестом. Он собрался сбежать из страны, но ему помешал ненавистный сын.
Сначала я заставил его переписать бизнес на меня, маму и Сонхи. Он, конечно, сопротивлялся, но боль долго терпеть не мог и сдался, взяв с меня слово отпустить его после подписания документов.
Слово я не сдержал и после сделанного дела отправил на необычную операцию к хирургу. Отцовские уроки бизнеса я усвоил, теперь их выучил и сам Чон Ховон. Кастрированный олигарх спрятан в загородной частной клинике, куда он когда-то сослал мою мать. Теперь эта шарашка работает по вип-тарифу только для него. Но, в отличие от мамы, он никому в этом мире не нужен, некому его искать, кроме государственного правосудия.
Впервые я ощутил мысли о новой жизни для себя, когда увидел в самолёте дикарку-незнакомку с дочкой, она могла бы стать моим спасением, но превратилась в проклятие, когда я узнал, чья она жена.
Образом Лисы мне удавалось спасать себя от наваждения по имени Пранприя, пока я не приехал ранним утром к тёще и не увидел «сюрприз». Заспанную Ли Пранприю в футболке моей жены, а потом и её дочь, к которой у меня просыпаются самые нежные чувства.
Хочу забрать обеих у Ли.
Выкрасть.
Присвоить.
Влюбить в себя.
Чтобы получить незаслуженный шанс на нормальную человеческую жизнь.
«Я хочу твою жену себе.
И дочь.
Ты это, извини-подвинься, у меня тут чувства проснулись. Оказывается, я ещё не сдох внутри, там что-то есть».
Так сказать Ли о моих планах?
Или зайти издалека?
Купидон постарел, ослеп, фигачил стрелами в разные стороны, одной зацепил меня. Я не при делах, сердцу (и члену) не прикажешь.
Чёрт, язык не повернётся выдать подобное, причём любое объяснение будет выглядеть тупо.
Мишура может украсить самую лысую ёлку, но для правды она не уместна.
Терпеть не могу, когда ходят вокруг да около.
А тут дело касается Ли.
Он не заслуживает удара в спину!
Я скажу ему правду, а дальше пусть размажет меня хоть по стенке. Имеет право.
Лиса рассказывала мне о трагедии всей его жизни.
Он потерял супругу и дочь. И я, как никто другой, понимаю, через что он прошёл.
То, что сидит в моей башке и не собирается из неё выметаться - кощунство.
Знаю, блин!
Но я, как больной, всё время думаю о моих девочках.
Мои девочки.
Блин!
Блин!
Блин!
Вспоминаю, как пять лет назад, не разобравшись, налетел на него с кулаками, обвиняя его в посягательстве на моё.
Только это было роковым заблуждением.
Все эти годы он холил и лелеял мою девочку, как родную.
И как я собираюсь ему отплатить, посягая на святое - на его семью?! На его женщину, на ребёнка?
Снесите мне мозги кто-нибудь, а? Потому что сам я не справляюсь, не могу выкинуть их из головы!
Поговорю с Ли.
Я обязан это сделать.
Но что скажу?
Отдай мне их?
Я тут, понимаете ли, что-то чувствую?
Так ведь они не вещи!
Мало ли что я чувствую!
И с чего я решил, что они захотят пустить меня в свою жизнь?
Пранприя. Эта пожароопасная выдерга всё нутро мне наружу выворачивает одним своим присутствием, своими шутками-прибаутками, дерзостью, наглостью, а после полуголой задницы, задранной во время мытья полов я вообще ни о чём другом думать не могу.
И это не только похоть.
Это что-то другое.
Когда я смотрел на неё с Лиен, внутри все мышцы, кровяные сосуды, артерии, органы свернулись в одну большую икебану в виде сердца, из которого сочится желание оберегать, отогревать, баловать, на руках носить.
Быть рядом.
Любить.
Возможно ли что у меня есть второй шанс на такое важное слово на букву «Л».
Я интересен Прие. Её тело говорит об этом - глаза сверкают в мою сторону, она всё время кипятится при мне. По себе знаю, когда на человека всё равно, он не вызывает никаких чувств.
Или глючу?!
Пожалуй, мать права. Пора к психологу. Сегодня же!
Идти на пролом и завоевать замужнюю женщину.
Или засунуть своё сердце в задницу, заштопать принципами и уйти в монастырь? Женский?
Как же изматывают эти беседы с собой!
К чёрту самоанализ!
Задеру её футболку, схвачу за манящие ягодицы, посажу на себя и ускачу в далёкие дали, прихватив Лиен.
Больной, блин, Чонгук!
Ты же ребёнку всё детство сломаешь!
Но малышка же сама предложила жениться на её маме, может, не всё так гладко в семействе Ли?
Я это выясню. В ближайшее время.
Отец семейства будет на юбилее. Поговорю с ним.
Выложу все карты на стол.
И там же проверю, есть ли что-то у Прии ко мне.
Знаю я один способ, он работает всегда. И если есть хоть малейший шанс, что она думает обо мне не как о больном придурке, а как о мужчине, с которым она хотела бы, могла бы... Я им воспользуюсь, и пусть проклянёт меня крёстный моей покойной жены.
Прежде чем уйти от госпожи Хевон, прохожусь по дому, проверяя все пороги. Выхожу на крыльцо. Его тоже нужно переделать. Нужно привезти доски. Сам я нифига не столяр-очумелые ручки.
Звоню Мингю, чтобы организовал строительную бригаду как можно быстрее. Берет трубку сразу, с первого гудка. Кажется, кто-то ещё весь на нервах и ждёт новостей из этого дома?
Захожу попрощаться. Все по-прежнему сидят на кухне.
– Госпожа Хевон, мне пора, заеду вечером, звоните, если что-то нужно.
Не смотрю на Прию, собираюсь выйти, но Лиен несётся ко мне. Её мама этому не рада, вижу, как она подскакивает за ребёнком, нервничает.
– Чонгук, не уезжай! Останься со мной, – сажусь на корточки, подхватываю ангела и задыхаюсь от своих ощущений.
Я подсел на эту малышку конкретно, не меньше, чем на её мать.
Я бы отдал годы, десятилетия жизни, лишь бы вот так, хотя бы час в день быть с ней, чистить вместе зубы, читать книжки, дуть на разбитые коленки, носить на плечах, изображая лошадь, печь блины, что там ещё делают хорошие отцы?
Эти образы вихрем проносятся в голове, добивая меня своей реалистичностью и несбыточностью.
– Зайчонок, я приеду вечером, хочешь привезу тебе что-нибудь? Заказывай, что хочешь, – Пранприя стоит над нами коршуном, всем видом выражая высшую степень неудовольствия.
– Не хочу быть Зайчоноком... – Обиженно поджимает губки, дуется. – Я тебе не нравлюсь?
– Я не встречал девочки красивее тебя, ещё никто и никогда мне так не нравился...
Это не просто слова, чтобы успокоить чужого ребёнка.
Это факт.
Моё сердце принадлежит этой малышке, я никак не могу и не хочу объяснять себе этот факт.
– Не хочешь, чтобы я называл тебя Зайчонокм? Хорошо. Как ты хочешь, чтобы я тебя звал? Лиен?
– Волчонком, – смотрит мне прямо в глаза.
Ждёт ответ.
А я, взрослый чувак, готов пустить не скупую мужскую слезу.
Не знаю, осознаёт ли она, о чём эти слова для меня.
Смотрю на Пранприю и вижу странную реакцию.
Она кусает губы, на них остаётся кровавый след от зубов, в её глазах застыли слёзы.
Странная реакция.
Не понимаю её.
Потом до меня доходит.
Она переживает за реакцию ребёнка на меня, ведь у неё есть родной отец. И это, к моему сожалению, не я.
Но даже при всём уважении к Ли, я не могу оттолкнуть его дочь.
Я в который раз ужасаюсь безумной мысли.
Хочу, чтобы Лиен была моей дочерью.
А её мама моей женщиной.
И я придумываю ещё один гениальный и в тоже время мало реалистичный план, чтобы оставить моих девочек в Пусане ещё на ближайшие три недели.
Буду давить на гиперответственность госпожи Хевон и, если Ли Прия согласится, я засчитаю это как знак свыше в свою пользу.