2.13.
ПРАНПРИЯ
– Зачем Чонгуку микроавтобус для перевозки пассажиров в кресле-коляске? – Спрашиваю у Мингю.
Удивляюсь, что машина оснащена гидравлическим подъёмником, и мне не придётся заносить маму в салон на руках, а потом коляску.
Об этом я почему-то не подумала, приглашая её на прогулку, за меня это сделал Гук.
– Это вам лучше спросить у него. Я не обсуждаю дела работодателя. Ну, я в дом, помогу выкатить госпожу Хевон.
Мингю мне нравится всё больше. Есть в нём внутренние ориентиры «правильно-неправильно», и он прав, обсуждать Чонгука со мной, как бы мне этого не хотелось, не правильно.
Иду вместе с ним в дом. Забираю Лиен с рюкзачком и неизменным Мишуткой и выхожу во двор, оставляя маму наедине с её «другом». Строители наспех кидают доски на крыльцо, чтобы их бригадир смог выкатить хозяйку дома.
Он делает это так осторожно, словно от этого зависит его жизнь. Сосредоточенное лицо. Напряжённые сильные руки. Взгляд, бегающий от мамы до колёс кресла, земли и обратно.
Я стараюсь не смотреть на эту парочку, они итак смущаются, я это вижу.
Мне хочется расспросить маму об их отношениях, но я не решаюсь.
Она так самоотверженно охраняла все эти годы и продолжает сейчас моё право на свои тайны, выборы и даже ошибки, что я не имею права лезть к ней в душу с расспросами.
Хоть и соблюдение её личных границ даётся мне не просто.
Медсестра едет с нами, я буду приплачивать ей ещё и за функционал няни для дочки, потому что часть работы по уходу за мамой я взяла на себя.
Мы заехали за цветами, и я впервые осознала масштаб сложностей перемещения людей с особенностями здоровья - даже в этом развитом городе колясочникам делать это очень сложно, многие дороги и здания просто не предусмотрены для них.
Так, например, мама захотела выбрать цветы для папы, но я сначала с трудом перетащила коляску через бордюр, а потом не могла закатить в дверь салона цветов.
Люди с ограниченными возможностями. Название говорит само за себя.
Сердце кровью обливается, как бы мама обходилась без меня, без помощи?
Как живут те, кто не может перемещаться самостоятельно и у кого нет помощников?!
Понимаю, что невозможно спасти весь мир, но мысленно ставлю галочку в голове, придумать хоть что-то, пусть небольшой проект для таких людей.
– Пранприя! – Мама зовёт меня, когда я уже захожу в салон, оставляя её на улице. – Не забудь цветы для Лисы. Я всегда беру два букета. Для папы и для неё.
Реальность снова и снова даёт мне подзатыльники и укоризненно смотрит прямо в глаза.
«Смотри, Лалиса-Пранприя, что ты натворила, струсив, сбежав от своей ответственности и не решаясь исправлять свои ошибки».
Смотрю. Глаза щиплет и физически, и ментально.
Похоже, меня всю жизнь будут преследовать не только страшные события прошлого, когда жертвой была я, но и эти пять лет эмоционального насилия над моими близкими.
От этого с каждой минутой становится на душе всё тяжелее и тяжелее.
По дороге к кладбищу завожу Лиен с новой няней в ближайшее кафе, чтобы не брать её с собой. Не хочу, чтобы малышка задавала мне вопросы, ответы на которые могут не на шутку разыграть её и без того богатое воображение, и тогда спать в ближайшее время она будет с трудом.
– Машина Чонгука, – я выкатываю маму из салона с помощью подъёмника, и она показывает на шоколадного цвета Porsche с открытым верхом.
У меня стоит в точности такая же дома в гараже. Мне подарил её муж.
Смотрю на номер и понимаю, такие совпадения невозможны, но никак не могу это объяснить. Наши номера отличаются только цифрой региона.
Всё!
Странное ощущение чего-то, что я не знаю, но что так очевидно, меня не покидает.
– Разве сегодня какая-то дата? – Кладу маме на колени цветы и хочу понять, что он сегодня здесь делает.
– Ты правда хочешь узнать ответ? – Мама снимает солнцезащитные очки и смотрит на меня с сочувствием.
Я дышу громче, чем она говорит.
– Правда, – сердце стучит, чувствуя ответ до того, как его произносит моя великая мама.
– Он приходит сюда каждый день, если не в отъезде. Он об этом не рассказывает. Я случайно об этом узнала. Как-то сломала вазу у папы на могилке. Чонгук тоже был там, у Лисы. На следующий день я приехала с новой вазой - и он там. Мингю как-то проболтался о его ежедневном паломничестве сюда. Так и узнала.
– Но зачем? – Задаю ещё один вопрос, ответ на который боюсь услышать.
– Ты готова узнать ответ?
– Нет... – Вместо ответа толкаю маму на территорию кладбища. – Мама, прости, но нет.
Где-то коляска идёт сама хорошо, где-то приходится затаскивать её на тротуары, где-то волочить по земле с камнями.
Мышцы на руках наливаются тяжестью. Ладони стираются, как от тяжёлого грифа с блинами в спортзале. За каких-то двадцать минут я успеваю натереть мозоли и содрать их.
На подходе к нужному месту нас ждёт небольшая горка. Она выглядит неприступной.
И я решаюсь позвонить Чонгуку со своего телефона. Он не берёт трубку.
Пробую набрать его номер с маминого мобильного. Отвечает сразу.
– Что-то случилось, госпожа Хевон? – Голос взволнованный.
– Это Пранприя, – в трубке слышу его прерывистое дыхание.
– Это срочно? Я не могу сейчас говорить. Извини.
– Мы на кладбище с мамой. Я не могу поднять её в горку. Поможешь?
В ответ тишина. Проверяю, не прерван ли звонок, но вижу, что всё в порядке.
– Сейчас. Спущусь. – Голос недовольный.
Он мне снова не рад.
Встроенный аналитический аппарат в голову отказывается видеть очевидные причинно-следственные связи.
Чонгук спускается к нам.
Весь вид выдаёт внутреннюю борьбу, злость. Его настрой передаётся и мне, и маме.
Нам троим неуютно здесь.
Но только двое из нас знают: он зря приходит сюда каждый день.
Я жива. И скоро он обо всём узнает.
В голове возникают дурацкие предположения, уводящие от болезненного вывода, который без анестезии вырывает поочередно каждый мой жизненно важный внутренний орган:
«Наверное, это чувство вины, ну не может он до сих пор помнить обо мне, не может любить, ведь если это так...»
Если это так, то прямо сейчас мне нужно сказать ему правду, освободить от этого бремени.
Но я не могу.
Не сейчас.
Не так.
Я пока не готова к этому разговору.
И не знаю, когда буду готова.
Меня страшит и его реакция, и неизвестность, что будет дальше.
Вдруг он захочет забрать у меня ребёнка?!
Глупости, конечно. Но...
Я знаю, что он накажет меня.
Что просто так не простит.
И месть его будет страшна.
– Не самое удачное место для прогулок, вам так не кажется? – Он пытается скрыть своё недовольство нашим визитом.
Выходит плохо.
– Мы только положить цветы... – Заикаясь говорю. – Если бы я знала, что ты здесь, меня бы здесь не было.
– Тебя в принципе здесь не должно быть!
Он рявкает так, что с соседней ёлки от его громкого возгласа срываются две вороны и, шумно махая крыльями, убираются прочь.
Хотела бы и я так просто смыться отсюда.
– Чонгук, это я Пранприю попросила. Давно не была у Соджуна. И Лалисы. Я, пожалуй, здесь останусь, не нужно тащить коляску наверх. Пранприя... – Мама протягивает мне две связки цветов. – Сходи одна, я подожду тебя здесь. Обещаю не убегать.
Мамина шутка никак не разряжает обстановку.
Молча беру цветы и иду наверх, ориентируясь по высокому стеклянному куполу.
И зачем я захотела приехать к папе именно сегодня?
Почему наши встречи с Чонгуком на кладбище становятся уже традицией?
Ведь могли же разминуться?
Что за дела?!
За спиной слышу его тихие шаги. Не оборачиваюсь.
Иду быстрее. Шаги сзади тоже быстрее.
– Стой! – Он хватает меня за руку, и уже знакомые телу электрические скаты выжигают место прикосновения разрядом тока. – Расшибёшься. Смотри под ноги. Здесь скользко.
Останавливаюсь.
Не поднимаю на него взгляд, разглядываю его руку, точнее, рисунки на ней.
Это языки пламени. Чёрные, практически сливающиеся в одну зону огня.
– Что означает твоя татуировка?
– Это просто разукрашка, – отвечает словами Лиен, не говоря правду.
– Скажи, – настаиваю.
– Нет. – Он продолжает держать меня за руку и начинает тянуть вверх по горке. – Пошли.
На вершине захожу к папе, кладу красные каллы и мысленно разговариваю с ним.
Как и каждый день, когда вспоминаю о своём супермене, молю о прощении, но в этот раз ещё и даю обещание. Прыгнуть с вершины своего самого сильного страха в бездну правды.
Гук стоит рядом. По-прежнему молчит.
– Я зайду к Лисе? Можно? – Зачем-то спрашиваю разрешение и сразу начинаю оправдываться. – Госпожа Хевон просила цветы занести.
Вместо ответа он просто освобождает мне проход, пропуская вперёд.
Иду. Захожу в стеклянный дворец. Руки дрожат. Хорошо, что хризантемы прячут их тремор.
У памятника свежий букет белых эустом с эвкалиптом. Ярко-оранжевые апельсины. Стаканчик из-под кофе. Я даже знаю, что в нём. Какао с перцем.
Рот наполняется слюной со вкусом горечи.
Поднимаю глаза к фотографии.
В прошлый раз я так и не решилась её рассмотреть.
Я помню этот снимок, сделанный в день нашей свадьбы на Помунхо. Я улыбаюсь. Счастливая. Помню, как тогда позировала нашему чудесному фотографу, сжимая в руке ключи от аккорда, ставшие моим обручальным кольцом.
К горлу подступает тошнота. В глазах темнеет и начинает всё плыть.
Если бы не Гук, я бы упала тут же, у собственной могилы.
Представляю, что он сейчас испытывает.
– Прости. Мне не хорошо, – пытаюсь высвободиться из его рук.
Он не отпускает.
– Помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз, когда мы встретились здесь?
Помню.
Но отрицательно машу головой и впервые за всё это время смотрю в его глаза.
В них столько боли, уязвимости, страданий, они сносят меня с ног.
Всхлипываю.
Он прижимает меня к своей груди.
В этот момент начинает истошно каркать ворона.
– Я не смогу тебя больше отпустить. Это всё так неправильно. Но это выше моих сил.
Его признание лишает меня дара речи.
Не могу разложить его на атомы и проанализировать.
Слова в одно ухо влетают, в другое вылетают, не задерживаясь в коре головного мозга. У меня в прямом смысле слова отшибает память, и рядом с ним я превращаюсь в тупую овцу без аналитического мышления.
На меня давят вспышки отдельных слов-посланий, которые уничтожают меня изнутри.
Ошибка.
Правда.
Возмездие.
Я вконец измучилась от своего вранья. Мне физически от него плохо. Тело превращается в тряпочку без сил.
Быть не собой, скрывать правду, постоянно себя контролировать, чтобы не ляпнуть лишнего, не проявлять свои чувства - слишком энергозатратно.
Мне казалось, что я сильная. Скала. Со всем справилась, разжевала и выплюнула съедающую меня боль. Остаточные панические атаки - всего лишь телесная реакция психики на триггеры. Но в целом, я давно «ок». Машина по переработке воспоминаний и эмоций.
Своего психолога я в этом убеждала не раз. Так и говорила:
«Я больше не чувствую ничего. Ни о чём не жалею. Прошлое - в прошлом. Живу настоящим. Я сильная. И я со всем справилась».
Врунья!
Лживые аффирмации, которыми я себя пичкала, подступают к горлу рвотными позывами.
В его объятиях, таких родных руках каменная Пранприя сыпется на мельчайшие песчинки.
Он, как величайший в мире скульптор, берёт каменную глыбу и освобождает её от лишнего, придавая нужную форму.
Но что он станет делать, когда из-под его рук выйдет ОНА.
Та, что прячется внутри меня?
Лалиса Манобан.
Нет.
Чон Лалиса. Мать его ребёнка.
– Ты как? – Он ещё меня и успокаивает на могиле Лисы.
– Лучше. Нам нужно поговорить. Я должна тебе сказать кое-что важное. Чонгук... – Он не даёт договорить.
Поднимает моё лицо за подбородок, смотрит на меня.
Мрачнеет на глазах.
– Не здесь. Поговорим вечером, когда приедешь ко мне ставить машину. – Согласно киваю головой вместе с его рукой на подбородке. – Идём.
Мы спускаемся вниз, держась за руки.
Мама смотрит в нашу сторону, но, по мере нашего приближения, улетает взглядом в небо.
Гук не отпускает моей руки.
Освобождаю её, чтобы ответить на звонок. Мне звонит Дженни. Вот она удивится, что я здесь.
– Нини, дорогая, привет. Я перезвоню позже. Я в Пусане...
– В смысле, в Пусане? Почему мне не сказала? Что за дела, подруга? – Она в ярости. – Надеюсь, ты только что вышла из терминала, иначе я надеру твою божественную задницу. Выезжаю забрать тебя из аэропорта, да?
– Пожалуйста, не нужно надирать мне задницу, Нини, прости... – Гук закашливается на моих словах, а мама сдерживает смех. – Я вчера прилетела. Сейчас вот с Госпожой Хевон и Чонгуком на кладбище... Я сейчас заберу Лиен, прокатимся по делам в городе, надо в ресторан заехать, погуляем немного и вечером с тобой встретимся, идёт? Ну, или завтра...
– Я сам отвезу госпожу Хевон и в ресторан, и погулять. Лиен заберём. А ты развейся, неважно выглядишь. Советую встретиться с Дженни сейчас. Вечером вернёшь тачку. Я пришлю адрес, – он достаёт ключи из кармана своих брюк и даёт их мне, кивая на шоколадный кабриолет.
– Нини, я на машине, где встречаемся?
– Я знаю отличное кафе, где варят самое вкусное какао в мире. Тебе, как главной извращенке после меня, с перцем, а мне с зефирками. Кидаю адрес и жду тебя у входа. А-а-а, как же я соскучилась! – Нини кладёт трубку, я понимаю, что без споров соглашаюсь на предложение Гука.
Он решает за меня все проблемы.
Как настоящий мужчина.
То с микроавтобусом для мамы, то сейчас, со встречей с подругой, словно чувствует, что перед вечером мне нужно прийти в себя.
Я не сопротивляюсь.
Доверяюсь ему.
Вверяя себя тому, что суждено быть. К каким бы последствиям это не привело.
Я смотрю на него и понимаю, как мало я о нём знаю.
В моей голове он был монстром, который уничтожил Лису своей ревностью, недоверием.
Мне было так просто его ненавидеть, потому что любить было страшнее.
До ужаса боюсь, что он вышвырнет меня из своей жизни. Что у него она давно - своя и мне в ней нет места.
Куда он денет Соён? Как быть с Ликси?
Я никогда не встану между ним и его ребёнком.
Усмехаюсь своим мыслям: с чего я взяла, что я буду ему нужна?!
– Не боишься, что поцарапаю красотку?
Отрываю взгляд от его чёрной рубашки с короткими рукавами, которые впиваются в его внушительные мышцы на руках.
– Всё, чего я боялся в этой жизни, уже произошло. Так что, нет. Не боюсь. Что-то мне подсказывает, ты неплохо ездишь.
– У меня был лучший инструктор, – зачем-то второй раз повторяю эту фразу.
– Я помню. Вот и проверим, – подмигивает, катит маму к автобусу, а я иду к его машине.
В ней пахнет Чонгуком. Моим любимым парфюмом.
А ещё - скоростью.
Молодостью.
Свободой.
Гоню от себя мысли, что за рулём его машины ездят другие женщины.
Глажу руль, представляя, как его руки сжимают его. По телу проносится дрожь, а низ живота начинает тянуть в ожидании чуда.
Это что, я возбуждаюсь от руля его тачки?!
Свожу колени, закрываю глаза и представляю, как мы с ним...
– Ты тут медитируешь что ли? – Я не сразу понимаю, что Гук из моего воображения в реальности касается моего плеча.
Открываю глаза и сдерживаюсь, чтобы не нагрубить, ведь он лишил меня продолжения эротической фантазии.
Смотрю на него и понимаю: не злюсь.
В реальности он круче.
И я готова собственноручно вышить крестиком на его матрасе «возьми меня», лишь бы он подарил моему телу то, без чего оно превратилось в кусок безжизненной плоти.
– Не смотри на меня так, Пранприя! – Он присаживается у дверцы машины, чтобы быть на уровне моих глаз.
– Как? – Шепчу, сдерживая предвкушающий вздох.
Если мне нельзя предугадать его реакцию на правду, то я, пожалуй, сначала оседлаю его, отлюблю за все эти годы, и только потом всё выложу.
– Обещающе. Соблазняюще. Одурманивающе. – Говорит тихо. Так обещающе. Соблазняюще. Одурманивающе.
– Мы просто поговорим вечером. И всё. – Дразню его, чувствуя, как он заводится одновременно с рёвом двигателя его машины, и жму на газ со всей силы, оставляя его в облаке пыли.
Я не даю маме никаких ценных указаний по поводу Лиен. Я знаю, что всё будет хорошо.
Этот день, вечер и, надеюсь, ночь, станут судьбоносными.
Я запрещаю себе думать, что всё может пойти по одному месту.