2.24.
ПРАНПРИЯ
Просыпаюсь и сладко потягиваюсь, чувствуя прохладу и пустоту рядом на кровати и поэтому всё ещё не открывая глаза.
Знаю, веду себя как ребёнок, но мне страшно увидеть, что на самом деле Гука и нашей безумной ночи не было, что мне всего лишь приснился самый желанный сон на свете.
Между ног приятная тяжесть.
Было, точно было!
Просыпайся, соня.
Чонгук, наверное, встал пораньше и уже варит кофе, запах которого я пока не чувствую.
Встаю. Утренний воздух бодрит. Пьянит воспоминаниями. Всё в этой комнате пропитано нами.
Улыбка, как влитая, села и теперь будет моим любимым нарядом.
Не слышу Чонгука, может, на улицу вышел?
Быстро принимаю душ, чищу зубы и в полной боевой готовности, точнее, в полотенце на голое тело, иду на встречу судьбоносному признанию, рисуя в голове сначала ошарашенный вид мужа, потом сомневающийся и, наконец, безумно-счастливый.
Кухня не хранит следов его раннего пробуждения. Всё осталось таким, как было вчера.
Странно.
Зову Гука несколько раз.
Тишина.
Выхожу на улицу, раскрываю полотенце и позволяю солнцу греть своими лучами нагое тело.
В тайне надеюсь, что моё приветствие не останется незамеченным для лучшего мужчины на свете. Но всё ещё не вижу. Ну, отошёл куда-то.
Стою так ещё несколько минут и возвращаюсь в дом. Ищу телефон.
Первая мысль. Ого! Я проспала до семи утра! Я же так могу опоздать на подъём отряда.
Вторая, одновременно с первой. Сообщение от Чонгука.
Это какой-то сюрприз?
«Срочно улетаю в Сеул, вернусь через несколько дней и поговорим. Тебя заберёт Мингю».
Перечитываю.
Ну нет, бред какой-то.
Ничего не понимаю.
Ещё раз зову Чонгука, шлёпая босыми ногами по холодному полу.
Нет его здесь.
Потом звоню. Абонент недоступен.
Полотенце падает к ногам. Что у него случилось такого важного, что после нашей ночи он так резко уехал?
Что-то серьёзное?
У меня нет обид, но дурной мозг по привычке рисует какие-то страшные ветки вероятности.
Запрещаю себе думать о плохом. Одеваюсь. И жду Мингю на улице.
Дальше всё, как в тумане.
Мингю ничего не знает, просто возвращает меня в лагерь и кружит вокруг мамы. Забираю Лиен. Ничего не понимающая мама говорит, что к обеду за Ликси приедет Соён. Беру его с нами на зарядку ребят.
Пишу Гуку, спрашивая, всё ли с ним в порядке. Но абонент по-прежнему отключен.
Помимо моей воли внутри начинает дёргаться колючее ожидание, пронизывая острой бездушной спицей в разных частях тела, превращая меня в ёжика, который ещё прошлой ночью был довольным румяным колобком, когда его с пылу-жару достали из печи.
Что-то точно случилось.
Не мог Чонгук просто так рвануть в Сеул вообще без объяснений.
Что?!
Мне остаётся только ждать.
Хорошо, что я в лагере, и дети меня отвлекают от тревожных предчувствий. Смотрю на Ликси с Лиен, что играют в купальниках у причала в куличики с детьми постарше и надеюсь, нет, не так, отчаянно верю, что наш хэппи энд - вопрос ближайшего времени, что мы не втянемся в очередную тяжбу чувств, драмы и не наломаем новых дров, ведь у нас завален ими весь задний двор прошлого.
Настало время топить домашний очаг, собираться у него большой дружной семьёй и заниматься высадкой новых деревьев.
С детьми, родителями, друзьями.
– Пранприя, мать твою!
Оборачиваюсь на резкий крик и вижу бегущую ко мне красавицу-Нини и идущую следом Соён.
Встаю с песка, отряхиваю шорты и иду их встречать.
Соён придирчиво и не стесняясь разглядывает меня и равнодушно-скучающе смотрит по сторонам.
– Гук должен был приехать к концу лагеря, как в прошлый раз. Пранприя - вы его причина отменить всю работу, нарядиться нянькой и сидеть вытирать сопли своим музыкантам? – Соён не меняется, говорит, что думает, не заботясь о прелюдиях к острым вопросам.
– Не знаю... – Жму плечами под утвердительно-весёлый взгляд Нини. – Как видишь, он всё-таки уехал на работу, ещё и в Сеул. – Жаль, что Ликси придётся уехать, он очень подружился с моей дочерью... Нам будет его не хватать.
– Могу вам оставить его, пусть играют, – пожимает плечами Соён, от неё веет холодом к сыну, хоть она и попыталась изобразить улыбку на своём лице.
– Мам! Мам!
С упавшим в пятки сердцем поворачиваюсь на истеричный крик Лиен, надеясь, что его причина всего лишь какой-то жук, имевший неосторожность шлёпнуться рядом с моей принцессой.
– Ликси упал.
Она подбегает к нам и что-то кричит, показывая на воду, тянет к причалу, а мы втроём, не сговариваясь, начинаем искать Феликса на берегу и не видим. Он словно испарился.
У меня начинается паника, спрашиваю у ребят, не видели ли они его. Соён в ступоре оглядывается по сторонам. Нини понимает, что что-то не так и начинает бегать по берегу, громко выкрикивая имя малыша и обещая купить ему мороженое. А Лиен всё тянет на причал, сбивчиво и невнятно говоря что-то про воду для песочной крепости.
Я бегу к причалу. На нём валяется перевёрнутое синее ведёрко дочки.
Подбегаю к краю и вижу запрокинутую в воде назад головёнку Ликси. Он бессмысленным взглядом что-то ищет в небе, балансируя в воде и часто хватая ртом воздух.
Прыгаю за ним. Слышу визг на берегу. Подхватываю маленькое тельце и выдёргиваю его из воды. Ликси закатывает глаза и безжизненно молчит.
Осторожно кладу его на песок. Он практически не дышит. Рядом падает Соён, отбирая у меня ребёнка, и начиная его истерично трясти, от чего он густо закашливается и выплёвывает воду.
Он плачет. Жмётся к матери.
Лиен тоже ревёт рядом, прыгая ко мне на руки.
Ещё никогда так не радовалась детским слезам. Плачут - живые.
Даже подумать страшно, чем могло всё закончиться, не успей мы на какие-то минуты.
Я держусь, чтобы самой не разреветься и не пугать детей, но даётся мне это с трудом. Соён рыдает навзрыд, зацеловывая сына и прижимая к себе, как безумная. Дженни - в слезах. Ребята столпились рядом. К нам подбегает инструктор и бегло осматривает сына Чонгука.
– Мама, я хочу спать, – вяло просится Феликс.
– Конечно, пойдём поспим, сейчас переоденемся и поедем домой, родной. Как я тебя люблю, как люблю! Ликси, что ты сказал?! Повтори! Ты хочешь спать? Как ты меня назвал? Мама?!
Соён так бурно эмоционирует, но я не сразу понимаю, почему.
Малыш впервые за всё время нашего знакомства заговорил. И, судя по реакции его мамы, делает он это не часто.
– Ты заговорил, Ликси, сынок, ты заговорил!
– Извините, но ребёнка нужно осмотреть, ему нельзя сейчас спать. Такое редко бывает, но лучше его осмотреть у медсестры, проверить, не осталась ли в лёгких вода.
Наш инструктор в жёлтых шортах зовёт нас в медпункт, куда Соён идёт большими быстрыми шагами с сыном на руках, практически срываясь на бег.
Я держу Лиен и всё быстрее накручиваю себя тем, что могло случиться.
Сын Чонгука мог утонуть на наших глазах, когда мы отвлеклись всего на пару минут!
Всё остальное меркнет перед этим.
Недопонимания.
Претензии и обиды.
Измены.
Оскорбления, брошенные в сердцах.
Любые ошибки.
Жизнь - вот то единственное, что имеет значение.
И будущее ребёнка, которое могло не наступить.
Спустя пару часов, после обеда, мы с Соён и ребятишками пошли в мою комнату укладывать детей, потому что Ликси отказался уезжать и захотел спать с Лиен.
Это было так странно.
Две женщины, которые любили одного мужчину.
Две матери.
Два ребёнка от одного отца.
Когда наши гномики уснули, спина к спине, мы облегченно выдохнули и уставшие сели рядом с кроватью на пол, прислонившись друг к другу.
Я беззвучно начала плакать, разрешив себе, наконец, это сделать. Соён обняла меня. Так мы и сидели рядом, содрогаясь от бесшумных слёз под сопение наших детей.
– Я желала смерти своему ребёнку...
Отвернувшись от меня и облокотившись о стену прошептала Соён, а у меня перехватило дыхание от слов, которых не должно существовать в природе.
Она, наверное, до сих пор в шоке, раз несёт такую чушь.
Я начала её успокаивать похлопывающими, поглаживающими движениями.
– Соён, что ты такое говоришь. Вы с Чонгуком замечательные родители, ваш сын удивительный ребёнок.
Соён невидящим взглядом впивается в точку перед собой, потом встаёт и взмахом головы зовёт меня выйти из комнаты.
Иду за ней. В пустом коридоре у двери мы садимся на лавочку.
– Я не хотела его рожать, когда узнала о беременности. Я не то что его не планировала, я вообще не думала, что такое возможно. В двенадцать, когда у меня пошли месячные, а цикл всё никак не устанавливался, мама отвела меня к гинекологу...
Я зачем-то беру её за руку, чувствуя, что ей сейчас нужна поддержка, не дай Всевышний ни одной матери пережить такое.
– После осмотра она мне сказала, что у меня недоразвитая матка для моего возраста и что, скорее всего, я не смогу иметь детей. Я пила какие-то гормональные таблетки, от которых только жиром заплыла. Выкидывала их потом в форточку, пока мама не видела. В-общем с мыслью, что у меня не будет детей я как-то давно смирилась.
– Все ошибаются, врачи, к счастью, тоже.
– Мы с Чонгуком должны были пожениться. Мои родители знали, что у меня не будет детей и продали с полной инструкцией по товару Чонам. Но я любила Гука, поэтому была не против. Так думала, по крайней мере. А потом в его жизни появилась Лиса...
От её слов на меня накатывает очередная порция слёз, я не хочу слушать её версию событий, особенно, как они спали после нашей с ним свадьбы.
– Соён, – прерываю её, – зачем ты мне это рассказываешь?
– Не знаю. Хочу выговориться. Снять груз с души. Я видела, как на тебя смотрел тогда Гук. Может у вас что-то есть? Не хочу, чтобы ты думала, что я могу встать между вами. Выслушай. Поверь, мне самой тяжело всё вспоминать. Но я хочу. Говорят, правда освобождает. Вот и проверим.
– Хорошо. Говори. Но ты всегда можешь остановиться, ты не обязана изливать мне душу.
– Теперь понимаю, что он в тебе увидел. Ты чем-то похожа на неё.
– На кого?
– На Лису. Я думаю, ты уже знаешь, кто это, –киваю в ответ , сдерживая себя, чтобы не вырвать свою руку из её ладони.
– Так вот. Я много зла ей сделала. Дура была. Меня так колбасило от мысли, что меня никто никогда не полюбит, что готова была вешаться на Чонгука бесконечно. Пока в одну из ночёвок у него, когда он уже был с Лисой... – Её голос обрывается, чувствую, как резко прохладно-влажной становится её рука. Сжимаю её крепче. – Не настал конец всему.
– Что случилось? – Затаив дыхание, слушаю её рассказ.
– Я тогда приехала с желанием соблазнить Гука, у нас давно ничего не было. Как Лиса появилась. Но я не сдавалась. Надела короткую юбчонку. Кофту прозрачную. Как шлюха нарядилась в общем... – Голос становится сухим и жёстким, дерёт слух. – Чонгука долго не было. Мы смотрели кино с Сонхи. Его отец предложил шампанского. Кто бы отказался? И я не отказалась. Я выпила пару бокалов, не больше. Дико захотела спать, мне уже было не до приставаний к бывшему парню. А потом...
– Соён, может не надо?
– Нет, это важно. Феликс... Я забеременела им в эту ночь...
Сглатываю вязкую слюну, я помню тот момент, Чонгук тогда приезжал ко мне, сказав, что у него ничего не было с Соён.
Обманывал.
– Я плохо помню её. Обрывками. Я лежала безвольной половой тряпкой, пока его отец трахал меня, говоря, что оценил, как я для него вынарядилась, как я на него пялилась. Он изнасиловал меня, Пранприя.
– Что?!
– Отец Чонгука меня изнасиловал. Я с этим ни к кому не пошла. Я и правда вела себя вызывающе. Спровоцировала его. Он был пьяным... Не говори ничего. – Она останавливает мои возражения.
Я всё ещё в шоке от её исповеди.
Феликс – не сын Чонгука?!
Она обманула его?!
– Не нужно жалости. Я сама всё знаю. Потом много чего было. Я даже из дома сбегала, но когда узнала, что беременна, чуть с ума не сошла. Гинеколог назвала это чудом. А для меня это было проклятием. Я уже ненавидела этого ребёнка. Но врач сказала, что моё решение практически со стопроцентной вероятности лишит меня возможности стать матерью в будущем. Мне было всё равно.
– Чонгук думает, что он отец ребёнка? – Не могу не задать этот вопрос.
– Нет, конечно. Я пришла к нему просить деньги на аборт. Хоть ему тогда и не до меня было. Лиса погибла. Он умирал на наших глазах, не вылезая с её могилы. Но мне больше не к кому было идти. Я рассказала ему всё, как на духу. Про отца. Про беременность и что не смогу потом родить. Про то, что это я тогда слила их видео с Лисой, что ненавидела их, а теперь каждый день проклинаю себя за то, что сделала. Я жить не хотела, отобрав её у другого человека. Отец Лисы из-за меня умер, увидев то видео. Потом и она сама...
Я слушаю её и не могу собрать услышанное в кучу.
Меня парализует животный страх от того, что она говорит.
Я вижу глаза Чона старшего над своим лицом. Нож. Как он пытается меня изнасиловать.
Соён. Этот выродок успел с ней сделать то, что не успел со мной.
– В общем... Чонгук денег на аборт не дал. Думала, он будет орать. Кидаться на меня. Но он молчал. Долго молчал. А потом сказал, что мы с ним справимся со всем. Гук забрал меня у родителей. Мы стали с ним двумя изгоями. Которых вопреки всякой логике объединил ребёнок ненавистного человека. Чудовища. Я этого не хотела. Но Гук решил для себя, для Ликси, для всех стать его отцом. Никто об этом не знает. Теперь это знаешь и ты. Я... – Она забирает свою руку и начинает комкать подол платья. – Я убила любовь всей его жизни. А сейчас, когда появилась ты, я так хочу, чтобы он вновь был счастлив. Ты возвращаешь его к жизни, я это вижу. И ты вернула мне моего сына. Меня ему. Я когда увидела его на твоих руках... С закатившимися глазами... Как я могла не любить его, Прия? Как могла желать, чтобы его не было?!
– Ты очень сильная, Соён. Ты даже не представляешь, что значат для меня твои слова. Ликси, он тебя очень любит.
Хочу поддержать её как мать, а в голове набатом долбят её слова отдельными звенящими ударами.
«Он изнасиловал меня. Узнала, что беременна. Я слила их видео. Гук решил стать его отцом».
В этой колокольной обструкции остаётся одно глухонемое пятно.
И это не даёт мне покоя.
Оно из безмолвия вот-вот станет одним из самых оглушающих ударов по мозгам. Я не щажу себя. Засовываю голову прямо в колокол, прислоняюсь лбом к его языку. Берусь за ударную конструкцию рукой, отводя её как можно дальше и задаю последний вопрос, позволяя язычку нестись к противоположной стенке колокола, по пути разложив мне мозги.
– Чонгук, он изменял Лисе с тобой, когда они поссорились, в ночь, когда её похитили, когда ты отправила всем видео.
– Нет.
Краска отливает от лица. Я обхватываю его руками и в ужасе мотаю головой.
Всё, что я себе напридумывала, каждый пунктик самых ядовитых обвинений, ложь.
Я подскакиваю с лавки и не знаю, куда себя девать.
Хочется прибить Соён, но она не при чём.
Я своими руками подожгла фитиль, ведущий к килограмму тротила и снесла с лица земли пять лет нашей жизни.
Пять долгих лет.
– Что бы ты сказала Лисе прямо сейчас, если бы она была жива? – Соён поднимает на меня глаза.
Меня захлёстывает её боль и раскаяние.
– Я не просила бы прощение, если ты об этом. Такое нельзя простить. Подставила бы обе щеки, чтобы она хлестала, что есть мочи.
Я продолжаю стоять, как истукан, а из горла рвётся рвотный хохот.
Чонгук где-то далеко, а я собираюсь рассказать о себе своей сопернице, чьё чистосердечное стало последним ингредиентом в похлёбке моего обвинительного приговора.
Мне даже не нужны присяжные заседатели.
Правда - вот моя судья.
– Как думаешь, Лиса бы хлестала? Простила когда-нибудь?
– Бог простит. Хотела бы хлестать, но не стала бы. Сдержалась. Слишком у многих людей ей самой нужно просить прощение.
– Думаешь? – Недоверчиво смотрит.
– Не думаю. Знаю... – Вдох-выдох, бессильно закрываю глаза и на вдохе открываю. – Не думала, что захочу сказать это тебе. Потому что прямо сейчас я должна говорить эти слова совсем другому человеку. Не тебе. Я и есть Лиса. Вы похоронили другого человека, чьё имя я даже не знаю. Я выжила в той аварии. Это лицо - не моё, его собрал по частям заново пластический хирург. Оно прячет Лису внутри меня. Я сбежала из этого города, поклявшись никогда не возвращаться, думая, что мой муж не просто выгнал меня из дома, что он изменил мне с тобой, родил ребёнка и забыл меня, как очередное похотливое приключение.
Я поворачиваюсь на крик с другого конца коридора, в котором стоит Нини. Она в считанные секунды преодолевает расстояние между нами.
Она всё слышала.
Я готовлюсь обнять подругу и объясняться, почему так долго молчала. Но её пощёчина отшвыривает меня к стене. Хватаюсь рукой за горящую щёку и смотрю на Дженни, из которой извергается ярость и... Ненависть.
– Если это правда, если хотя бы одно слово правда, я придушу тебя. У тебя есть три секунды, чтобы сказать, что ты не Лиса. Что ты жестоко пошутила. Что это дерьмовый спектакль. Я даже поаплодирую. Ну!
– Я. Лиса. Прости, что так долго молчала...
Моя лучшая подруга вместо объятий уничтожает меня взглядом и, вижу, сдерживается, чтобы не налететь с кулаками.
А потом медленно, с расстановкой, хлопает три раза в ладоши.
– Браво! Ненавижу тебя. Слышишь?! Ненавижу! Я думала, что мы подруги. Но подруги так не поступают!
Боковым зрением вижу, как встаёт Соён и смотрит на меня.
Но весь мой фокус на Нини. Я теряю подругу. Она никогда не простит мне это предательство.
– Ты знаешь, сколько я рыдала в подушку, сколько часов протирала задницу у психолога, потому что не вскрыла твоё прощальное письмо Гуку, чтобы быть честной подругой?! Я винила себя, что не остановила тебя! Что если бы не я, ты могла бы... Скажи, когда я узнала Прию, ты каждый раз потешалась про себя, когда я говорила о Лисе?! Никогда тебя не прощу, поняла?!
– Я и не просила прощение, Нини.
– Не смей меня так называть! Нини - это только для своих. Ты в их число не входишь. Видеть тебя не могу, единственное, что мне в тебе нравится, так это твоё имя. Подходит. Пранприя из ада. Ты и есть ад!
Она разворачивается и убегает, оставляя меня медленно умирать от чувств.
Плач Лиен, а потом и Ликси выводят меня из оцепенения и молчания между мной и Соён.
Иду в комнату. Как во сне беру дочь на руки. Рядом Феликс на руках у своей матери.
Она кладёт руку мне на плечо, слегка сжимая. Поднимаю сухие глаза на неё. Её глаза истекают слезами за нас двоих. Я накрываю своей ладонью её руку.
Нам не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.
Единственный, кто остаётся в неведении о чудесном воскрешении Чон Лалисы, это её муж.
И, сдаётся мне, его реакция будет похлеще ненависти от Дженни.