Часть 11. Рассвет.
Ночь. Москва за окном мерцает огнями, но для меня она давно превратилась в лабиринт теней. Я сижу на краю кровати, пальцы впиваются в матрас, будто пытаясь удержаться от падения. Где-то здесь она. Чувствую её дыхание в шуме метро, в шелесте листьев под ногами прохожих, в тиканье часов на стене. Но когда закрываю глаза, вижу только её лицо — то, каким оно было в последний раз: холодное, отчуждённое, словно я стал для неё чужим.
Саша стучится в дверь уже третий раз за вечер. Слышу, как он ворчит, роется в карманах, пытаясь найти ключ. Он принесёт еду, которую я не стану есть, расскажет анекдоты, которые не заставят улыбнуться. Он не понимает, что никакие шутки не заткнут дыру в груди, где раньше билось её имя.
— Открой, я знаю, ты там! — Его голос пробивается сквозь дверь, настойчивый, как дятел.
Я встаю, ноги подкашиваются. В зеркале напротив — незнакомец с запавшими глазами и щетиной, которая колется, как проволока. Ты выглядишь как призрак, — сказала бы Ева. И была бы права, я знал что ее голову тоже терзают мысли, но ничего не мог сделать, хотя очень хотел.
— Олег, хватит! — Саша врывается в комнату, пахнущий дождём и кофе. В руках — контейнер с супом. — Ты снова не спал?
Молчу. Зачем говорить, если всё равно не услышит? Он ставит еду на стол, раздражённо смахивая пыль с моих нотных тетрадей.
— Сегодня на съёмках ты назвал женщину именем её умершей кошки. КОШКИ, Олег! Продюсеры в ярости.
— Это была не кошка, — бормочу. — Она носила её фото в медальоне. - Саша закатывает глаза.
— Ну конечно, ты почувствовал. А что насчёт того, чтобы почувствовать, что тебя ждёт психушка, если не возьмёшься за ум?
Он прав. Вчера, пытаясь «найти» пропавшего ребёнка, я провёл съёмочную группу в заброшенный парк, где когда-то гулял с Евой. Ребёнок оказался у бабушки, а я два часа просидел на качелях, глядя на звёзды, которых она тоже когда-то касалась взглядом.
Саша садится рядом, его плечо тёплое, живое.
— Она не вернётся, если ты сдохнешь от истощения.
— Я не ищу её, — вру. - Он смеётся — горько, беззвучно.
— Ты дышишь её именем. Даже во сне. Вчера ты кричал: «Ева, не уходи!». - Я закрываю лицо руками. Её голос в моей голове — смех, плач, шепот — стал громче собственных мыслей. Порой мне кажется, будто я схожу с ума: вижу её отражение в витринах, слышу шаги за спиной. Но когда оборачиваюсь — никого.
— Сходи к ней. Выговорись. — Саша кладёт руку мне на плечо, и я вздрагиваю. — Или дай мне её номер. Я всё объясню.
— Нет. — Вскакиваю, опрокидывая стул. — Она выбросит тебя вместе с моими оправданиями. - Он не спорит. Знает, что я прав. Ева — как шторм: если захочет, сметёт, не оставив камня на камне.
Ночь снова затягивается в бесконечность. Саша ушёл, оставив на столе тарелку супа и новый пакет сигарет. Я выхожу на балкон, зажигаю одну, вдыхая дым, как надежду. Где-то в этом городе она спит, читает, смеётся. Я закрываю глаза и протягиваю руку к темноте, будто могу прикоснуться к её ауре.
// Ева //
Дождь бил в лицо ледяными иглами, но я почти не чувствовала холода. Ноги несли сами — мимо освещённых витрин, через лужи, отражающие неоновые вывески. Москва плыла вокруг, как смазанный акварельный набросок, а в ушах гудели слова Саши: «Он в парке у фонтана. Всегда там».
Я шла, сжимая в кулаке ключ — тот самый, медный, с облупившейся красной ниткой. Он впивался в ладонь, напоминая о двенадцатилетней девочке, которая верила в рыцарей. О мальчике, который искал её потерянные вещи, даже когда все смеялись. О том, как его пальцы дрожали, когда он впервые взял меня за руку.
Парк встретил меня скрипом голых ветвей. Фонари мерцали сквозь пелену дождя, превращая аллеи в тоннели из света и теней. Я замедлила шаг у фонтана, застывшего под ледяным панцирем. Там, на скамейке, сидел он — сгорбленный, в чёрном пальто. Сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Я хотела развернуться, убежать, но ноги приросли к земле. Воспоминания нахлынули волной: его смех, когда мы удили покрышки; его слёзы в день отъезда; его глаза в переулке — полные боли, которую я теперь носила в себе.
— Ты... всегда находил меня в самых странных местах. - Голос сорвался хрипло. Олег вздрогнул. Он поднял голову, и в его глазах — томных, зелёных, как лесные озёра — мелькнуло что-то дикое, почти испуганное.
— Ева... — он вскочил. — Как ты...
— Перестань, — я перебила, шагнув ближе. Дождь стекал за воротник, но внутри горело. — Не спрашивай глупостей. Ты же знал, что я приду. - Он замер, словно боялся, что я испарюсь от резкого движения. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались — беспомощно, как тогда, когда он пытался объяснить, почему смеялся надо мной в школе.
— Я не заслуживаю... — начал он, но я встряхнула головой, брызги полетели в стороны.
— Ты прав. Не заслуживаешь. — Голос дрогнул, выдавая слабину. — Но я... я тоже не сплю. Не ем. Даже ненавидеть уже не могу — просто... пусто. Я вызвала такси, поехали ко мне, там поговорим. – он кивнул, в полной тишине мы двинулись в сторону точки подачи такси.
Дождь стучал по стеклам такси, пока мы ехали молча. Олег сидел, стиснув руки на коленях, его профиль освещался мигающими огнями машин. Я дрожала — не от холода, а от адреналина, пульсирующего в висках. Его присутствие заполняло салон, как густой дым, и каждый вдох обжигал легкие.
В квартире я бросила мокрую куртку на пол, не включая свет. Только мерцание уличных фонарей пробивалось сквозь шторы, рисуя на стенах узоры теней. Олег стоял у порога, словно не решаясь пересечь невидимую черту.
— Ты промок насквозь, — сказала я, подавая ему полотенце. Наши пальцы соприкоснулись, и искра пробежала по коже.
— Ева... — он начал, но я резко отвернулась к окну.
— Говори. О своих «способностях». Обо всём, что скрывал. - Олег вздохнул, его дыхание дрогнуло.
— Это началось еще в детстве. Я... видел тени. Слышал голоса. Думал, схожу с ума, пока Саша не сказал, что он тоже все это ощущает, тогда я понял, что не сумасшедший. Да мы участвуем в битве, но... — он сжал полотенце так, что суставы побелели, — это не актёрство. Я действительно чувствую мёртвых. - Я обернулась, изучая его лицо. В полутьме он казался призраком — бледным, почти прозрачным.
— А теперь? — спросила я.
— Теперь... — он подошёл ближе, его голос стал тише, — теперь я не слышу ничего. Ни шёпота, ни стонов. Только... - Его рука дрогнула, едва не коснувшись моей щеки. - Только тебя.
Дождь за окном стих, оставив после себя гулкую тишину. Я заставила себя задать вопрос, от которого сжался желудок:
— И что ты чувствуешь сейчас? - Олег замер. Его глаза метнулись к моим губам, потом вновь встретились с моим взглядом.
— Что совершаю ошибку, — прошептал он.
И тогда его руки вцепились в мои бёдра, прижимая к стене. Его губы нашли мои с яростью утопающего, хватающегося за последний глоток воздуха. Поцелуй был горьким от дождя и солёным от слёз, которые я даже не заметила. Я вцепилась в его волосы, ногти впивались в кожу, словно боясь, что он исчезнет, если ослаблю хватку.
— Ты... ты моя чёрная дыра, — он задыхался, целуя шею, ключицу, каждое слово обжигало кожу. — Всё исчезает в тебе. Страхи. Голоса. Даже я... - Его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы моей блузки. Я не останавливала. В этом безумии было больше правды, чем за все годы молчания.
— Ненавижу тебя, — прошептала я ему в губы, срывая с него мокрую футболку.
— Знаю, — он приподнял меня, и мы рухнули на диван, сплетаясь в клубок из кожи, боли и давно забытых обещаний. - Его ладонь скользнула под мою спину, прижимая так близко, что я чувствовала, как бьётся его сердце — неровно, с перебоями.
— Я не вижу будущего, — он прошептал, касаясь лбом моего. — Не чувствую никого. Только тебя. Ты... ты моя единственная магия.
Я ответила поцелуем, глубже, отчаяннее. Его признание висело между нами — опасное, необратимое. Мы рушили все барьеры, все «правильно» и «нельзя», пока за окном рассвет медленно размывал границы ночи.