9
Птичья община, в которой Тэсс должна была играть роль надзирательницы,
поставщика, няньки, врача и любящего друга, обитала в старом, крытом
соломой домике, на обнесенной оградой утоптанной песчаной площадке, где
когда-то был сад. Домик зарос плющом, и дымовая труба, увитая его густыми
плетями, казалась разрушенной башней. Нижний этаж: целиком был отдан
птицам, которые с видом собственников разгуливали по комнатам, словно дом
был построен ими, а не какими-то арендаторами, ныне покоящимися на
кладбище. Потомки этих прежних владельцев почувствовали себя глубоко
оскорбленными, когда дом, который они любили, который стоил таких денег их
предкам, в котором жило несколько поколений их семьи задолго до того, как
здесь появились д'Эрбервилли, - когда этот дом миссис Сток-д'Эрбервилль,
едва утвердившись в правах собственности, равнодушно превратила в
курятник. "В дедовские времена дом был достаточно хорош и для людей", -
говорили они.
В комнатах, где когда-то пищали десятки младенцев, слышалось теперь
постукивание вылупливающихся из яиц цыплят. Клетки с курами помещались
там, где некогда стояли стулья степенных земледельцев. Камин, в котором
прежде пылал огонь, был заполнен перевернутыми ульями - в них неслись
куры; а перед домом, где поколения прежних владельцев заботливо вскапывали
участок лопатой, земля была отчаянно изрыта петухами.
Домик и участок окружала высокая ограда, и попасть туда можно было
только через калитку.
На следующее утро Тэсс в течение часа занималась изменениями и
улучшениями этого хозяйства, руководствуясь своим опытом - она ведь была
дочерью куровода-профессионала, - как вдруг калитка распахнулась, и во
двор вошла служанка в белом чепце и переднике. Явилась она из господского
дома.
- Миссис д'Эрбервилль хочет, чтобы к ней, как всегда, принесли кур, -
сказала она, но видя, что Тэсс не совсем поняла ее, пояснила: - Хозяйка у
нас старая и совсем слепая.
- Слепая! - повторила Тэсс.
Не успев осознать, какие опасения вселила в нее эта новость, Тэсс, по
указанию служанки, взяла на руки двух самых красивых птиц гамбургской
породы и последовала за девушкой, тоже захватившей двух птиц, в господский
дом, фасад которого, хотя красивый и внушительный, свидетельствовал о том,
что кто-то из его обитателей питает любовь к домашней птице: тут всюду
летали перья, а на траве стояли клетки.
В гостиной нижнего этажа в глубоком кресле, повернувшись спиной к
свету, сидела владелица и хозяйка усадьбы - седая женщина лет шестидесяти,
не больше. У нее было подвижное лицо человека, которому зрение изменяло
постепенно и который пытался его сохранить, - ведь у людей, давно ослепших
или слепых от рождения, лицо бывает застывшее. Тэсс приблизилась к ней, не
выпуская свою пернатую ношу, - птицы сидели на обеих ее руках.
- А, вы та молодая женщина, которая будет смотреть за моими курочками?
- сказала миссис д'Эрбервилль, услышав незнакомые шаги. - Надеюсь, вы
будете ласковы с ними. Мой управляющий говорит, что на вас можно
положиться. Ну, где же они? А, это Гордец! Но сегодня он, кажется, не так
весел, как всегда? Должно быть, испугался, попав в чужие руки. И Фина
тоже... да, они немножко испуганы. Правда, мои миленькие? Но они скоро к
вам привыкнут.
В то время как старуха говорила, Тэсс и служанка, повинуясь ее жестам,
посадили птиц к ней на колени, и она оглаживала их с головы до хвоста,
ощупывая клювы, гребешки, воротнички у петухов, крылья их и лапы.
Прикасаясь к ним, она тотчас же их узнавала и немедленно обнаруживала
каждое сломанное или запачканное перышко. Она щупала им зоб и
догадывалась, что они ели и не слишком ли мало или много; на лице ее живо
отражались все ее впечатления.
Птицы, принесенные девушками, были затем водворены обратно на птичий
двор, их сменили новые, и процедура осмотра продолжалась до тех пор, пока
старухе не были предъявлены все любимые петухи и куры - гамбурги, бантамы,
кохинхины, брамы, доркинги и другие породы, бывшие тогда в моде, - и когда
птицу сажали к ней на колени, старуха, опознавая ее, редко ошибалась.
Тэсс это напомнило конфирмацию: миссис д'Эрбервилль была епископом,
куры - конфирмующейся молодежью, а она сама и служанка - священником и
викарием прихода, провожающими свою паству в церковь. По окончании
церемонии миссис д'Эрбервилль, морща лицо и пожевывая губами, вдруг
спросила Тэсс:
- Вы умеете свистеть?
- Свистеть, сударыня?
- Да, насвистывать мелодии.
Тэсс, как и большинство деревенских девушек, умела свистеть, но
считала, что этим искусством не хвастаются в приличном обществе. Однако
она вежливо ответила, что свистеть умеет.
- В таком случае вам придется заниматься этим каждый день. У меня
служил мальчик, который очень хорошо свистел, но он ушел. Вы будете
свистеть моим снегирям; видеть их я не могу, но мне приятно их слушать, а
так они учатся петь. Покажите ей, где находятся клетки, Элизабет. Вы
должны начать завтра, а то они забудут все, чему выучились. Вот уже
несколько дней, как с ними никто не занимался.
- Мистер д'Эрбервилль свистел им сегодня утром, сударыня, - сказала
Элизабет.
- Он? Вот еще!
Лицо старой дамы брезгливо сморщилось, и больше она не сказала ни
слова.
Так закончилось свидание Тэсс с той, которую она считала своей
родственницей, и куры были отнесены в птичник. Обращение миссис
д'Эрбервилль не слишком удивило девушку - увидав, как велика усадьба, она
и не ждала другого приема. Однако она и понятия не имела о том, что старая
дама ничего не слышала об их так называемом родстве. Она решила, что
слепая женщина и ее сын отнюдь не связаны крепкими узами любви. Но и в
этом она также ошиблась. Миссис д'Эрбервилль была не единственной матерью,
которой суждено питать к своему отпрыску любовь, окрашенную обидой и
горечью.
Несмотря на неприятные впечатления первого дня, утром, когда засияло
солнце, Тэсс почувствовала себя обосновавшейся здесь и порадовалась
свободе и новизне своего положения. Ей не терпелось испробовать свои силы
в искусстве, которое столь неожиданно от нее потребовалось, - ведь это
решало, останется ли место за ней. И вот, едва Тэсс осталась одна в саду,
обнесенном стеной, она уселась на клетку для кур и старательно выпятила
губы, намереваясь заняться давно заброшенным искусством. С грустью она
обнаружила, что совсем разучилась свистеть: выдувая воздух, она издавала
только глухие замогильные звуки, и у нее не получалось ни одной чистой
ноты.
Тщетно продолжала она дуть, испуская иногда досадливые восклицания и
удивляясь, куда исчезла способность, которая казалась прирожденной, как
вдруг заметила какое-то движение в плюще, обвивавшем ограду так же густо,
как и коттедж. Взглянув в ту сторону, она увидела, что кто-то спрыгнул со
стены на землю. Это был Алек д'Эрбервилль, которого она не видела со
вчерашнего дня, когда он привел ее к дому садовника, где ей было отведено
помещение.
- Клянусь честью, - воскликнул он, - не было еще ни в природе, ни в
искусстве ничего прекраснее вас, кузина Тэсс! (Слово "кузина" звучало
слегка иронически.) Я следил за вами из-за ограды. Вы, словно статуя
Нетерпения, восседаете на пьедестале, складываете свои прелестные розовые
губки, будто собираясь свистеть, дуете, дуете, ругаетесь про себя - и не
можете извлечь ни одной ноты, и злитесь, потому что это вам не удается.
- Я не злюсь, и я не ругалась.
- А! Я понимаю, почему вы это делаете! Снегири! Моя матушка хочет,
чтобы вы продолжили их музыкальное образование! Как это эгоистично с ее
стороны. Словно ухаживать за этими проклятыми петухами и курами - легкая
работа! Будь я на вашем месте, я бы наотрез отказался.
- Но она особенно на этом настаивает и хочет, чтобы я приготовилась к
завтрашнему утру.
- Вот как? Ну, в таком случае я дам вам один-два урока.
- Ах, нет, не надо! - сказала Тэсс, отступая к двери.
- Не бойтесь! Я не намерен вас трогать. Смотрите, я буду стоять по эту
сторону проволочной сетки, а вы можете остаться по другую; тогда вы будете
себя чувствовать в полной безопасности. Ну, глядите: вы слишком
выпячиваете губы, надо вот как.
Он показал, как нужно складывать губы, и начал насвистывать песенку
"Прочь уста - весенний цвет!". Но Тэсс не поняла намека.
- Попытайтесь-ка теперь, - сказал д'Эрбервилль.
Она пробовала сохранить невозмутимый вид, лицо ее было сурово, как у
статуи; но он настаивал, и наконец, чтобы отделаться от него, она, следуя
его указаниям, вытянула губы трубочкой, но ей не удалось извлечь чистую
ноту, и она смущенно рассмеялась, а потом покраснела от досады на себя за
то, что рассмеялась.
Он подбадривал ее:
- Попробуйте еще раз.
Теперь Тэсс была серьезна, совсем серьезна и сделала еще одну попытку,
- и наконец неожиданно ухитрилась издать чистый, приятный звук. Радость,
вызванная удачей, была слишком велика - глаза Тэсс широко раскрылись, и
она невольно улыбнулась ему.
- Вот так! Теперь, когда я дал вам толчок, дело пойдет на лад. Я
сказал, что не подойду к вам, и, хотя ни одному смертному не выпадал на
долю такой соблазн, я сдержу слово. А скажите, Тэсс, моя мать показалась
вам странной?
- Я еще мало ее знаю, сэр.
- Ну и как ей не показаться странной, если она заставляет вас свистеть
для своих снегирей. Я пока у нее в немилости, но вы завоюете ее
благосклонность, если будете хорошо обращаться с птицами. До свидания.
Если встретятся какие-нибудь затруднения и вам понадобится помощь, не
ходите к управляющему, идите прямо ко мне.
Вот так Тэсс Дарбейфилд приступила к своей работе. Все последующие дни
были, в сущности, повторением первого. Привычка быть в обществе Алека
д'Эрбервилля, которую этот молодой человек старательно в ней развивал,
заводя веселый разговор и шутливо называя ее своей кузиной, когда они
оставались вдвоем, - привычка эта почти избавила ее от прежней
застенчивости, не вселив, однако, того чувства, какое может породить
застенчивость иную и более нежную. Но податливее сделало ее не одно только
общение с ним, а неизбежная зависимость от его матери и - вследствие
относительной ее беспомощности - от него.
Вскоре она убедилась, что насвистывание мелодий снегирям в комнате
миссис д'Эрбервилль было не таким уж трудным делом, когда она овладела
этим искусством, так как у своей матери она переняла много песенок,
подходивших для этих певцов. Насвистывать по утрам у клеток оказалось
гораздо приятнее, чем упражняться в саду. Не стесненная присутствием
молодого человека, она вытягивала губы, приближала их к прутьям клеток и
рассыпала мелодичные трели для своих внимательных слушателей.
Миссис д'Эрбервилль спала на широкой кровати с шелковым пологом, а
снегири помещались в той же комнате, где иногда порхали там на свободе,
оставляя белые пятнышки на мебели и драпировке. Однажды, когда Тэсс стояла
у окна, уставленного клетками, давая обычный урок, ей послышался шорох,
доносившийся из-за кровати. Старой дамы в комнате не было, и оглянувшись,
девушка заметила, что из-под бахромы занавесей высунулись носки башмаков.
После этого она хотя и продолжала свистеть, но так нестройно, что
слушатель, если таковой имелся, понял, что она подозревает о его
присутствии. С тех пор она каждое утро заглядывала за занавеси, но никого
там не находила. По-видимому, Алек д'Эрбервилль решил больше не пугать ее
и не устраивать засад.