10
Ночной поезд тащился медленно, каждый километр давался с трудом, как будто само время не хотело, чтобы я прибыла в этот город. Каждое дребезжание вагона, каждый толчок отзывался в моей груди. Я смотрела в темное окно, где проносились размытые огни, и думала о Егоре. О том, что он там, сломленный, в отчаянии, а я – причина его боли.
Наконец, рассвело. Привычный, но теперь такой чужой вокзал встретил меня ранним утром. Маша уже ждала, ее лицо было бледным, но решительным. Рядом с ней стоял Дима, лучший друг Егора, его лицо выражало ту же тревогу.
- Аля! – Маша кинулась ко мне, обнимая. – Как ты доехала?
- Нормально, – мой голос был сухим, осипшим. – Как он?
Маша покачала головой, сжав губы.
- Плохо, Аля. Очень плохо. Дима…
Дима подошел ближе, его взгляд был тяжелым.
- Он никого к себе не подпускает. Целыми днями в комнате. Пьет. Отец… его совсем плох. В больнице уже…
- Везите меня к нему, – сказала я, не давая им договорить. – Сейчас.
Маша и Дима переглянулись. Дима молча кивнул. Мы пошли к его машине. Всю дорогу мы ехали в тишине, нарушаемой лишь шорохом шин по асфальту. Каждая улица, каждый дом был до боли знаком, но все казалось другим. Тяжелым, давящим.
Вот и его дом. Дом Кораблиных. Я чувствовала, как сердце замирает в груди, а потом начинает отчаянно колотиться.
- Спасибо, – прошептала я, выходя из машины.
- Будь осторожна, Аля, – сказала Маша. – Очень осторожна.
Я подошла к двери. Ее трясущимися руками. Несколько секунд колебаний, и я постучала. Легко, неуверенно.
Дверь открыла мама Егора. Её лицо было изможденным, глаза заплаканными, но в них мелькнуло удивление, когда она увидела меня.
- Аля? Дорогая… – она обняла меня, прижимая к себе. От нее пахло горечью и усталостью. – Как же хорошо, что ты приехала. Он… он совсем плох.
- Я знаю, тётя Лена. Можно мне к нему? – мой голос был почти шепотом.
Она кивнула, отступая в сторону.
- Он в комнате. Никого к себе не пускает. Но может быть…
Я прошла в квартиру, знакомую до каждой детали. Запахи детства, уюта – и теперь горечи, безысходности. Я остановилась перед дверью в его комнату. Вдох-выдох. Толкнула дверь.
Комната Егора была погружена в полумрак. Шторы задёрнуты, на столе – пара пустых бутылок, какие-то смятые бумаги. Сам Егор сидел на полу, прислонившись к стене, обхватив колени руками. Он был в старой футболке, волосы растрепаны, щетина на лице. Глаза… его глаза были красными и опухшими, в них не было прежнего огня, только тусклая, безнадёжная боль. Он выглядел таким уставшим, таким потерянным. Мой Егор, краш всех девчонок, теперь был сломленным мальчиком.
Он поднял голову, когда я вошла. Его взгляд скользнул по мне, не сразу узнавая. А потом… что-то изменилось. В его глазах мелькнула искра. Тусклая, но искра. В момент, когда он меня узнал, он словно ожил. Боль осталась, но к ней добавилось что-то, похожее на надежду.
- Аля? – Его голос был хриплым, едва различимым. – Это ты?
Я не могла говорить. Просто подошла к нему, опустилась на колени и обняла его. Крепко, отчаянно. Вдохнула его запах – смесь алкоголя, табака и родного, до боли знакомого Егора.
Он обнял меня в ответ, так сильно, что мне стало больно, но эта боль была желанной. Его тело дрожало. Он уткнулся лицом мне в шею, и я почувствовала, как мокрая дорожка потекла по моей коже.
- Аля… ты приехала. Я… я так скучал. Я так скучал по тебе. Я думал, ты… ты никогда не вернешься.
- Я здесь, Егор, – прошептала я, уткнувшись в его волосы. – Я здесь.
- Не уходи, – он начал всхлипывать, крепче прижимая меня к себе. – Пожалуйста, не уходи. Я… я так тебя люблю. Ты мне нужна. Очень нужна. Останься со мной.
Его слова разрывали меня на части. Остаться? Как я могла остаться? Угрозы Михаила Ивановича эхом отдавались в ушах. Мои жестокие слова, которыми я пыталась его оттолкнуть, теперь казались пустым звуком перед его настоящим, живым горем. Я не могла рассказать ему правду. Не сейчас, когда он и так был раздавлен. Это бы только ухудшило ситуацию, поставило бы его под ещё большую угрозу.
Я проводила руками по его растрёпанным волосам, пытаясь успокоить его.
- Тише, Егор. Тише. Я здесь. Я рядом.
Он продолжал плакать, отрывисто, навзрыд, рассказывая о своем отце, о боли, о том, как он не справляется, как ему без меня пусто, как я была единственным, что держало его на плаву. Это была истерика, чистая, нефильтрованная боль, и я слушала ее, чувствуя, как каждая слеза Егора проникает мне в душу. Мои собственные слезы текли непрерывным потоком, смешиваясь с его. Я гладила его по спине, по голове, прижимала к себе.
Я не могла дать ему ответы, которые он хотел. Не могла сказать, почему ушла, почему вернулась, почему не могу остаться. Все, что я могла, это быть рядом. Просто быть рядом, держать его в своих руках, пытаясь своим теплом заглушить хоть часть его боли. И пусть это всего на несколько часов, но я была здесь. Мое сердце разрывалось, но я не могла оставить его одного.