12. Тихий ад.
От лица Шона
Кабинет Энтони был моим временным убежищем, ковчегом из темного дуба и стали в бушующем море моих мыслей. Воздух здесь был особым — густая смесь ароматов старого дерева, дорогой кожи с его кресла и едва уловимого, холодного запаха оружейной смазки. Этот запах был запахом власти, запахом нашей жизни. Энтони сидел за своим массивным столом-монолитом, его лицо было непроницаемой маской, пальцы с завидным хладнокровием перебирали кипу документов. У окна, слившись с тенями, застыл Лиам, его бесстрастный взгляд был прикован к планшету, но я знал — он видит и слышит всё.
А я просто ждал. Внутри меня царило странное, тревожное спокойствие, будто перед самым страшным штормом. Мысли кружились вокруг одного, самого главного — вокруг них. О Лукасе. Скоро, совсем скоро я приеду домой, и снова смогу прикоснуться к его теплой, нежной щеке, вдохнуть этот ни с чем не сравнимый запах — молоко, детская кожа и что-то неуловимо наше, родное. И моя Шарлотта. Моя рыжая врединка с упрямым подбородком и глазами, в которых плескалось целое море. Эта мысль согревала изнутри, как одинокий, но стойкий луч солнца в этом холодном, строгом кабинете.
И тут мир взорвался.
Дверь с такой силой распахнулась, что ее створка, ударившись о стену, чуть не отскочила обратно. В кабинет, словно ураган, ворвалась Виолетта. Мы все, как по команде, резко обернулись — три охотника, учуявшие запах крови. Она вбежала так стремительно, что споткнулась на пороге о ковер и чуть не упала, едва успев схватиться за косяк. Ее всегда безупречные, уложенные волосы белокурыми волнами были взлохмачены, словно она бежала сквозь ветер. Лицо — мертвенно-бледным, без единой капли крови. Но самое страшное — это были ее глаза. В них плескался дикий, животный, нечеловеческий ужас. Таким я видел ее лишь считанные разы, когда в ней просыпалась та самая, дикая и беспощадная «Льдинка»: когда она без колебаний убила консильери Энтони, когда зарезала босса испанцев Алехандро Варгаса.
Из ее горла вырывались хриплые, надрывные звуки, будто немой человек отчаянно пытался закричать, но не мог выдавить из себя ни слова. Энтони молниеносно вскочил из-за стола, отбросив тяжелый стул с таким грохотом, что тот отлетел к стене. Лиам отложил планшет, его рука инстинктивно, по-боевому, потянулась к кобуре у подмышки. Я замер, не в силах оторвать от нее взгляд, и почувствовал, как ледяная пустота, как черная дыра, начала заполнять меня изнутри, вытесняя то самое теплое спокойствие.
— Энтони... — ее голос сорвался на шепот, хриплый и разбитый. Она подбежала к нему, и он сразу, без единого слова, заключил ее в свои объятия, прижал к своей широкой груди, как будто пытаясь сдержать дрожь.
— Льдинка? — прошептал он, и его обычно стальной, ледяной голос дрогнул, в нем проскользнула трещина тревоги. Он гладил ее по спине большими, тяжелыми ладонями, но его взгляд, встретившийся с моим через ее плечо, был острым, как отточенное лезвие, и предвещал бурю. — Что с тобой? Говори. Что случилось?
Виолетта вся тряслась в его руках, ее пальцы, белые от напряжения, впились в ткань его дорогого пиджака. Она бросила на меня взгляд, полный такого неизбывного страдания и паники, что мое сердце просто рухнуло в бездну. Она стала заикаться, слоги путались и рвались, не в силах сложиться в слова.
— Мне... Мне позвонили... — она начала, захлебываясь собственным дыханием. — Я была у Кармелы... с Алессией... Мы пили чай... И мне... Там позвонили... Испанцы... Они... Энтони... — ее дыхание сбивалось, грудь судорожно вздымалась.
Мы все напряглись. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, как свинец, как перед ударом грома.
— Льдинка, дыши, — приказал Энтони, но в его голосе сквозь команду пробивалась несвойственная ему мягкость. Он погладил ее по руке, пытаясь вернуть ее в реальность. — Говори. Успокойся. Всё хорошо.
Она сделала судорожный, свистящий вдох, и слова наконец вырвались наружу, тихие, простые и оттого в тысячу раз более страшные:
— У них Шарлотта.
Это было как удар молнии. Прямо в сердце. Мир не замедлился и не остановился. Он просто рухнул, рассыпался на осколки. Трещина прошла по той самой идиллической картинке, что грела меня минуту назад, — по запаху молока, по солнечной улыбке Шарлотты, по теплу маленького тела Лукаса. И сквозь эту трещину хлынул ледяной ад, выжигая все на своем пути.
— Что? — мой собственный голос прозвучал как выстрел, резко и оглушительно громко, разрывая гнетущую тишину кабинета. Это был не вопрос, а крик души, яростное, слепое отрицание кошмарной реальности.
Виолетта вся сжалась в объятиях Энтони, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть, сбежать от страшной вести, которую сама принесла.
— У них Шарлотта, — прошептала она снова, и в этом шепоте был леденящий душу, абсолютный ужас.
Энтони действовал молниеносно. Он схватил свой телефон. Я сразу понял — звонок будет Манфреди или Риццо. Двум другим мафиозным боссам, патриархам кланов. Это был не просто вызов подкрепления; это был сигнал тревоги, клич, объединяющий весь наш общий, темный мир, чтобы защитить самое ценное, что в нем было, — наши семьи.
— Лючио, — голос Энтони прозвучал через несколько секунд, обретая привычную, отточенную стальную твердость. — Бери Кармелу и Нико. Выезжайте через пару часов в аэропорт. Только Кармела и Нико. Слышишь? Больше никого.
Я подошел к Виолетте, шатаясь, как пьяный. Она вцепилась в Энтони еще сильнее, ее взгляд на мне был диким, испуганным, будто в моем лице, в моих глазах она видела олицетворение всей этой обрушившейся беды.
— Это... — я смотрел на нее, пытаясь найти в ее глазах хоть каплю неуверенности, хоть тень сомнения. Мои губы онемели. — Правда?
Виолетта держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться, чтобы не рухнуть на пол. Ее губы дрожали, а в глазах стояли слезы, которые она отчаянно сдерживала.
— Да, — она кивнула, коротко, почти судорожно, и это было похоже на окончательный, бесповоротный приговор. — Я не знаю насчет...
Она не договорила. Не смогла. Слова застряли у нее в горле. Но я понял. Понял прекрасно. Страшный, невысказанный вопрос висел в воздухе, тяжелый, как гиря: а Лукас? Забрали они его или нет? Пока я пытался осмыслить эту новую, еще более чудовищную возможность, Энтони уже набирал следующий номер — Касперу Риццо, отдавая новые, не менее жесткие и бескомпромиссные распоряжения, его голос был низким и опасным.
— Энтони? — тихо, почти по-детски, потерянно спросила Виолетта, когда он положил трубку.
— Льдинка, ты уезжаешь с Логаном на остров, — прозвучал его голос, ровный, но не оставляющий места для дискуссий. В нем не было просьбы, только приказ.
Виолетта замерла, а потом отпрянула от него, как ошпаренная.
— Что?! Нет! — ее крик был полон ярости, отчаяния и неподдельного ужаса. — Я не могу! Я не брошу тебя!
— Льдинка, — предупредительно, низким тоном произнес Энтони, и в воздухе между ними запахло грозой.
— Нет! Я не хочу! Я не брошу! — она завизжала, и в ее глазах вспыхнуло то самое старое, знакомое безумие. И тогда, в приступе слепого отчаяния, ее рука молниеносно рванулась к его кобуре. Она выхватила пистолет и направила его себе в висок, дрожа всем телом, но с безумной, исступленной решимостью в глазах. — Либо я остаюсь, либо мои мозги вылетят на стену. Ты...
Она не успела договорить. Энтони пришлось... Ему пришлось ее ударить. Быстро, точно, без лишней жестокости, по руке. Несильно, но достаточно, чтобы пистолет выпал из ее ослабевших, дрожащих пальцев и с глухим, костяным стуком упал на дубовый пол. Виолетта ахнула, отшатнувшись от неожиданности и мгновенной боли. В этот момент Лиам, как тень, оказался рядом и быстрым, профессиональным движением ввел ей в шею шприц с снотворным. Ее глаза округлились от шока и жгучего чувства предательства, тело мгновенно обмякло, и Энтони поймал ее на руки, прежде чем она рухнула на пол, прижав ее безвольную голову к своему плечу.
Лукас. Лукас. Лукас.
Имя сына стучало в висках навязчивым, сумасшедшим, бешеным ритмом, заглушая все остальное. Что с ним? Господи, что с моим мальчиком?
Я посмотрел на своего босса. Энтони, держа на руках бесчувственную Виолетту, встретил мой взгляд. В его глазах не было ни капли сожаления или слабости, только холодная, бездонная ярость и стальная, негнущаяся решимость.
— Сейчас поедем, заедем в ваш пентхаус, — сказал он ровным, низким голосом, в котором клокотала сдерживаемая буря.
Я просто кивнул. Слов не было. Не было ни мыслей, ни чувств. Была только одна цель, один маяк в кромешной тьме — добраться до дома и узнать судьбу сына. Какой бы страшной, какой бы окончательной она ни оказалась.
Тридцать минут пути в черном бронированном внедорожнике показались вечностью, растянувшейся в мучительную пытку. Энтони быстро, почти грубо, но без жестокости, разбудил полуторагодовалого Логана, не объясняя ничего, не тратя времени на утешения. Мы молча, как немые актеры в трагическом спектакле, сели в машину. Я — за руль, сжимая его так, что костяшки пальцев побелели и заныли. Энтони — на пассажирском, его лицо было каменной маской, но в напряженных мышцах челюсти читалась та же буря, что бушевала во мне. На заднем сиденье, под действием снотворного, бессильно лежала Виолетта, а рядом, в своем детском кресле, хныкал сонный, испуганный и непонимающий Логан. За нами, как мрачный кортеж призраков, следовал целый караван из нескольких машин охраны.
Мы неслись к пентхаусу, нарушая все правила, все светофоры, разрезая город, который внезапно стал чужим и враждебным. Мое сердце колотилось где-то в горле, с каждой секундой вселяя леденящий, пронизывающий до костей ужас. Что с ним? Что с Шарлоттой? Эти два вопроса, как молотки, били по моему сознанию, вышибая из него все остальное.
Когда мы резко, с визгом шин остановились у подъезда, первое, что я увидел в свете фар, — это тела. Тела наших охранников, наших людей, брошенные там, где они должны были стоять на посту, как несокрушимые скалы. Они лежали в неестественных, сломанных позах, и темные пятна на асфальте говорили обо всем без слов.
— Суки, — сквозь стиснутые зубы, с тихой, сокрушительной ненавистью прорычал Энтони и первым выпрыгнул из машины, его глаза, как у хищника, за долю секунды оценили масштаб бойни.
Я вылез следом, ноги были ватными, едва слушались. Воздух пах порохом, железом и смертью.
— Лиам, следи за Логаном и Льдинкой! — резко, отточенно бросил Энтони, уже двигаясь к парадному входу, его фигура в темном пальто была воплощением гнева.
Я бежал к лифту, опережая его, движимый слепым, животным порывом. Энтони шел за мной твердыми, быстрыми шагами, за нами молча, как тени, следовали пятеро наших парней, их лица были напряжены, руки лежали на оружии, готовые ко всему. Лифт поднимался мучительно медленно, каждый щелчок механизма отдавался в висках отдельной пыткой. Когда двери наконец открылись на нашем этаже, мои ноги окончательно подкосились, и я чуть не рухнул, успев схватиться за стену. Рука сама, будто чужая, потянулась к ручке двери пентхауса.
Я толкнул ее. Она была не заперта, и этот простой факт был страшнее любого засова.
Тишина. Абсолютная, звенящая, давящая мертвая тишина, в которой стоял лишь звон в собственных ушах. Мое сердце забилось с такой бешеной скоростью, словно его раскрутили до предела; боль отдавала в висках, в груди, во всем теле.
Я прошел в гостиную, и мир остановился. Остановился навсегда.
Лукас.
Мой маленький Лукас, которому всего три месяца, лежал на диване. На том самом, где мы с Шарлоттой недавно сидели все вместе, где он сладко посапывал, зарывшись в подушки. Он был уже бледный, восковый, маленькая кукла из фарфора. И прямо в центре его маленькой, идеальной, покрытой волосиками головки зияла аккуратная, черная, безразличная дырка. От пули.
А сам он лежал в своей же луже крови, которая пропитала мягкую ткань дивана и растеклась темным, ужасающим, огромным пятном, казавшимся бесконечным.
Лукас...
Я замер на пороге, не в силах сделать ни шага, ни вдоха. Весь воздух вылетел из легких, выдавленный чьей-то невидимой, тяжелой рукой. Я не видел больше ни Энтони, ни охраны, ни всей этой роскошной, ненужной теперь квартиры. Я видел только его. Моего сына. И черную дыру на месте его светлой, беззаботной улыбки. Вся ярость, все планы мести, вся боль — в тот миг рухнули, сменившись всепоглощающей, немой, абсолютной пустотой. Пустотой, в которой не было ничего. Ничего.
Кажется, я бы рухнул на колени, если бы не тяжелая, как гиря, рука моего босса, легшая мне на плечо. Она была единственной точкой опоры в мире, который рассыпался в прах и пепел. Я не мог оторвать взгляд от маленького, неподвижного тела на диване. От трупа. Трупа моего сына. В голове, как заевшая пластинка, стучало лишь одно, похабное и бессильное: Твою мать. Твою мать.
Что я должен сейчас делать? Кричать? Рвать на себе волосы и одежду? Рыдать, биться головой о стену? Бить все вокруг, крушить эту проклятую, прекрасную комнату, ставшую склепом? Какой правильный алгоритм действий, когда твоего трехмесячного ребенка, твою кровь, твое будущее хладнокровно, как щенка, убивают у тебя дома? Мозг отказывался выдавать ответ, предлагая лишь белую, оглушающую, милосердную пустоту.
— Кейн, забери, — прозвучал рядом ровный, лишенный всяких эмоций, почти машинный голос Энтони.
Из группы наших людей вышел мужчина. Он подошел к дивану. Я смотрел на его движения, и в оцепенении пронеслась дикая, иррациональная, ревнивая мысль: Почему не я? Почему это делает он? Это мой сын.
— Шон, — снова позвал меня Энтони, на этот раз тише, почти по-отечески, но с той же стальной сердцевиной.
Я с трудом, будто против воли, перевел на него взгляд. Его глаза сейчас смотрели на меня с редкой, суровой, безмолвной жалостью.
— Ты не сможешь сейчас его взять, — сказал он твердо, без обиняков, без попыток смягчить. В его голосе не было и тени сомнения.
И я понимал. Он был прав. Если я сейчас дотронусь до него, до этого холодного, безжизненного комочка, который еще несколько часов назад теплился, сопел и улыбался у меня на груди, — во мне что-то сломается окончательно и бесповоротно. Та хрупкая скорлупа, что пока еще, силой инерции, держала меня в вертикальном положении, рассыплется в пыль, и я уже никогда не смогу собрать себя обратно.
Кейн тем временем бережно, с какой-то невероятной, почти священной осторожностью, завернул Лукаса в темную, плотную ткань, которую кто-то из людей молча передал ему. Он поднял его — такой легкий, такой маленький сверток — и понес к выходу. Он пронес его мимо меня.
Я проследил за ним взглядом, и в горле встал ком, такой огромный и колючий, что, казалось, он перекрывает дыхание и рвется наружу с криком. Мой маленький Лукас... Его больше не было. Остался только этот тихий, стремительно удаляющийся силуэт в чужих, бережных руках, уносящий с собой все мое будущее, все мои «завтра».
Я так и остался стоять, впившись взглядом в пустоту, в то место, где скрылся Кейн с его ношей. Комната опустела. Все люди, кроме Энтони, молча вышли, давая мне время, которого у меня не было и которое я не знал, куда деть. Остались только я и мой босс. И призрак.
Энтони медленно, тяжело прошелся по гостиной. Его взгляд скользнул по разбросанным игрушкам, по яркому пятну на диване — тому самому, что теперь навсегда впиталось в ткань, в память, в душу. Я видел, как его грудная клетка резко, почти зверино, вздымалась, дыхание становилось глубже и чаще, ноздри раздувались. Он был в тихой, сокрушительной, вселенской ярости. Это была не истерика, а холодный, концентрированный, как уран, гнев, который страшнее любого крика и любой слезы.
Он подошел ко мне вплотную. А мне что делать? Внутри была лишь ледяная, беззвездная пустота. Мою Шарлотту украли. Сына убили. Не осталось ничего, кроме дыры, равной по размеру всей моей прежней жизни.
— Мы найдем ее, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, твердо и четко, как удар молота по наковальне, отливая в сталь каждое слово. — Найдем. Они заплатят. Они пиздец как заплотят. Каждым своим вздохом. Каждой каплей крови.
Я слушал его, но слова доходили как сквозь толстое, свинцовое стекло. Они не имели смысла. Никакие деньги, никакая месть, никакие реки крови не вернут того, что было отнято. Не вернут того запаха молока, той беззубой улыбки.
— Шон, — он снова обратился ко мне, повернув меня к себе, заставив встретить его взгляд. Его руки, сильные, как тиски, сжали мои плечи. — Сейчас ты мне нужен тут. Не твое горе. Не твои слезы. Твой мозг. Твоя ярость. Твоя сила. Мне нужен мой человек. Не отец, не муж. Воин. Я клянусь тебе, они заплатят за все это. Они потонут в крови. Речной. Но для этого мне нужен ты. Целый. Собранный. Жестокий. Понял меня?
Его слова, как ушат ледяной воды, обожгли мое онемевшее сознание. Он не предлагал утешения, не причитал со мной. Он бросал вызов. Он требовал от меня не скорби, не отчаяния, а мести. И в этой бездонной, черной пустоте это был единственный якорь, единственный смысл, который мой разум был способен ухватить.
Молча, я кивнул. Это был не кивок согласия или понимания, а кивок автомата, солдата, получившего единственную возможную команду на выживание.
Мы вышли из пентхауса. Я не сел за руль. Мои руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. За руль сел Энтони. Мы молча ехали по городу, который больше не был нашим домом, а стал полем боя, ареной для будущей бойни.
Мы приехали в частный, залитый ярким, неестественным светом терминал аэропорта. Освещенная взлетная полоса была похожа на сцену перед началом грандиозного, мрачного спектакля возмездия. Там уже была собрана целая делегация. Лючио Манфреди, массивный и мрачный, как гора, дым от которой стелился призрачным шлейфом. Его жена Кармела, бледная, но невероятно собранная, с королевской выправкой, держала на руках их сына Нико — ровесника Логана. Рядом, чуть поодаль, стояли Каспер Риццо и его жена Алессия, смотрящая в пустоту потерянным, отрешенным взглядом.
Это были не просто союзники по бизнесу. Это была семья, сплоченная общей, смертельной угрозой, переплетенная клятвами и кровью. И сам вид их, собравшихся здесь, говорил об одном, и об этом кричала каждая деталь — от сжатых кулаков Каспера до мертвенной бледности Кармелы: война только началась. И она будет тотальной. Без правил. Без пощады. До конца.