Когда молчит сталь

От лица Шона.

Особняк Скалли встретил нас гробовой тишиной. Не той, что предвещает покой, а той, что висит в воздухе после взрыва, густой и насыщенной невысказанной яростью. Каждый щелчок моих каблуков по мраморному полу отдавался в висках тяжелым молотом, выбивающим одно-единственное, окровавленное имя: Шарлотта. Лукас.

Энтони шел впереди. Его спина была напряжена, как тетива лука, готовая выпустить смертоносную стрелу. Я видел, чего ему стоило это — ударить Виолетту, чтобы выбить из нее шок и ярость, чтобы спасти ее от нее же самой. Это был жест отчаяния. Жест лидера, принимающего на себя самый тяжелый грех. Мы все балансировали на лезвии бритвы, и один неверный шаг грозил сбросить нас в бездну.

Мы поднялись по лестнице. Я шел за своим Боссом, ощущая, как под кожей бушует ад, а в груди зияет ледяная пустота. Каждая клетка моего тела кричала, требовала действия, немедленной, слепой, разрушительной мести. Но я сжимал эту ярость в кулак. Сжимал так, что ногти впивались в ладони, и теплая, липкая кровь проступала сквозь кожу. Лиам уже мчался с ребятами прочесывать город. Риццо и Манфреди... С Манфреди все ясно — старые связи, долги чести. С Риццо придется договариваться. Но сейчас все это были лишь фоновые шумы, доносящиеся из-за толстого стекла, за которым я был заточен в своем личном аду. В голове гудело, и в этом гуле был только плач моего сына и тишина после выстрела.

— Шон.

Голос Энтони прозвучал резко, как удар хлыста, разрезая тягостное молчание. Он обернулся на полпути, его лицо было высечено из гранита, но в глубине его голубых глаз бушевало целое море боли и гнева.

— Мы похороним Лукаса, — он произнес эти слова не с сожалением, а с холодной, железной, негнущейся решимостью, — Как только найдем Шарлотту. Она должна быть там. Она имеет право проститься с сыном.

Слово «похороним» вонзилось мне в грудь как раскаленный докрасна нож. Я физически качнулся, мир на секунду поплыл, закружился, и я едва не врезался в косяк двери. Хоронить. Собственного. Сына. Это противоестественно. Это та самая, первобытная боль, от которой нет защиты, нет спасения, нет убежища. Дети должны хоронить родителей. Не наоборот. Не наоборот! В горле встал ком, огромный и колючий, гора обломков от моего разрушенного мира, и я сглотнул его, ощущая, как он обжигает пищевод.

— Хорошо, — выдавил я хрипло, и это прозвучало как предсмертный хрип, как звук, который издает зверь, когда ему ломают хребет. Это было не согласие. Это была клятва. Клятва себе, ему, безразличному небу и самому аду.

Энтони остановился и пристально, пронзительно посмотрел на меня. Его голубые глаза, обычно ледяные и расчетливые, как сканер, сейчас были колодцем, полным концентрированного яда, невыносимой боли и безмолвного обещания такой расплаты, от которой содрогнутся сами демоны. В них я видел не просто поддержку. Я видел отражение собственной, дикой ярости, умноженной на его безграничную власть и ресурсы.

— Они посмели тронуть твою семью, Шон. Мою семью, — его голос зазвучал тише, но от этого стал лишь страшнее, словно шипение кобры перед смертоносным броском.

Он сделал шаг ко мне, и его лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса чистейшей, неприкрытой, почти святой ненависти.

— Эти испанские свиньи пожалеют, что вообще родились на этот свет. Пожалеют, что их матери не задушили их в колыбели. Они будут молить о смерти, Шон. Умолять. Но мы не будем слушать. Мы будем медленными. Очень медленными. Мы будем рвать их на куски, начиная с пальцев, и заставлять их же самих смотреть, как гниет их плоть. Мы сожжем их дома, их бизнес, их наследие. Мы сотрем их имена с лица земли так, будто их никогда и не было.

Он улыбнулся. Широко. Нечеловечески. Это была не улыбка радости или торжества. Это был оскал хищника, учуявшего кровь и уже видящего ее вкус на своих губах. Меня передернуло от этой гримасы, но не от страха или отвращения, нет. От ответной, животной, темной волны одобрения, поднимающейся из самых глубин моей души. В его словах была музыка моей мести. Симфония разрушения.

— Они забрали у тебя сына, — прошептал Энтони, почти в упор, и его дыхание пахло дорогим виски и сталью. — Значит, мы не оставим у них ни одного живого ребенка. Ни одного наследника. Ни одной собаки, которая лаяла бы на их могилах. Я сделаю это для тебя, Шон. Для нас. Для Скалли. Мы превратим их мир в кромешный ад, из которого не будет выхода.

Я кивнул, сжимая и разжимая окровавленные кулаки. Горе никуда не делось. Оно оставалось черной, беззвездной дырой в груди, высасывающей все светлое. Но теперь его края светились раскаленным докрасна металлом ярости. Эта ярость была единственным, что удерживало меня от того, чтобы рухнуть на пол и разлететься на осколки.

— Хорошо, — сказал я снова, и на этот раз мой голос обрел ту самую стальную, знакомую мне твердость, с которой я шел на десятки до этого. — Но Варгаса... Того, кто это сделал... Того, кто приказал... Я заберу себе.

Энтони снова улыбнулся, и в его взгляде читалось полное, братское понимание и безоговорочное одобрение.

— Он уже твой. Сделай это красиво. Ради Лукаса.

Ради Лукаса. Эти слова стали моим новым девизом. Моим оправданием для всех грядущих зверств. Моим единственным светом в надвигающейся тьме. И я поклялся про себя, что эта тьма поглотит всех, кто стоял на моем пути. Всех до единого.

Три часа спустя воздух в кабинете Энтони Скалли был густым, как смог, и горьким, как пепел. Его пропитали дым дорогих кубинских сигар и тяжесть невысказанной, клокочущей ярости. Мы стояли здесь — три семьи. Такие разные, такие противоречивые, вечно делящие власть и влияние, но сейчас сплоченные одним порывом, одной кровной обидой. Моей обидой.

Босс Лючио Манфреди, его лицо, испещренное морщинами, как картой былых битв, было мрачным, как грозовая туча. Каспер Риццо, всегда безупречный и холодный, смотрел на мир своими пронзительными голубыми глазами, в которых клубился смертельный, отточенный расчет. И мой Босс, Энтони Скалли — эпицентр бури, его ярость была слышна в каждом скрипе его кресла, в каждом хрусте костяшек его сцепленных пальцев.

— И что же, Скалли? — Каспер Риццо лениво, с изящным движением запястья, прикурил сигарету, откинув со лба непокорную прядь каштановых волн. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но в нем, как иней на стали, слышался стальной лязг. — Мы здесь собрались не для поминок. Мы собрались для войны. Каков твой план? Или ты просто предлагаешь нам сесть на первый самолет и начать стрелять во все, что движется, пока не кончатся патроны?

— Долететь до Испании, — начал Энтони, и его слова, простые и четкие, повисли в нагруженном воздухе, как официальный приговор.

— Снова эта проклятая Испания! — Лючио Манфреди, обычно невозмутимый, с силой, от которой вздрогнул массивный стол, ударил по нему своим могучим кулаком. Его карие глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас пылали старым, знакомым огнем. — Эти выродки совсем обезумели! Они что, решили, что одного ада с твоей Виолеттой им мало? Они жаждут продолжения?! Нового акта в своем кровавом театре?!

— Именно так, — голос Энтони зазвучал зловеще тихо, и эта тишина была страшнее любого крика. — Они хотят войны? Они её получат. Но на этот раз мы не будем вытаскивать оттуда одну. Мы сожжем их гнездо дотла. Выжжем каленым железом. Как и тогда. Льдинка поведала немало, — Имя «Льдинка» он произнес с особой, сокровенной, хриплой нежностью, которая резко контрастировала с ледяной яростью в его глазах. Это было напоминание. О том, что они уже делали с нами. И о том, что мы сделали с ними в ответ.

— Лоренцо будешь звать? — спросил Лючио, с силой, будто давя гадину, затушив сигарету в хрустальной пепельнице. — Твой дядя в Италии, он всегда в курсе этих европейских склок. У него там свои птички поют.

— Думаю, да, — Энтони фыркнул, и в этом коротком звуке слышалось глубочайшее презрение ко всей этой ситуации. — Потому что я, чёрт возьми, ничего не знаю о новой мрази, что возглавила этих испанских шакалов после нашего последнего визита. Я не знаю, кто занял место Алехандро Варгаса. А чтобы раздавить змею, нужно знать, где у неё голова. И где сердце.

— А Лоренцо знает? — встрял Каспер, его взгляд был острым, как отточенная бритва, готовый вскрыть любую ложь. Каждый наш шаг, каждое слово здесь должны были быть выверены, как ход в шахматах. Война войной, но бизнес и трезвый расчет никто не отменял.

Энтони и Лючио почти синхронно, будто ведомые одной мыслью, поднесли к губам новые сигареты. Пламя зажигалки осветило их суровые, неумолимые лица, на мгновение высветив тени под глазами и жесткие складки у рта.

— У моего дяди, — медленно, выпуская струйку дыма, проговорил Энтони, — в Испании есть уши и глаза. Люди, которые передают ему каждую мелочь, каждую шепотушку прямиком в его кабинет в Италии. Он знает всё. Кто, где, когда и почём. Он даст нам имя. А мы... — он сделал паузу, и в воздухе повисло обещание, — Мы дадим этому имени могилу. Не одну.

— Энтони, — прервал его Лючио, смотря на свой пустой бокал с темным, почти яростным выражением. — Есть коньяк? Горло пересохло от одной мысли об этих ублюдках. От их наглости.

Энтони молча, тяжелыми движениями, достал из потайного шкафа тяжелую хрустальную бутылку с темно-золотистой жидкостью и налил ему, не спрашивая. Каспер, не меняя каменного выражения лица, налил себе виски, лед в бокале зазвенел, как костяшки. Мои ладони были влажными от пота. Я сжимал их в кулаки, пытаясь загнать обратно ту дикую, животную тревогу, что разъедала меня изнутри, как кислота. Что они сейчас делают с Шарлоттой? С моей Шарлоттой, которая одна, в полной темноте, в руках тех, кто отнял у нас Лукаса...

— Шон.

Голос Энтони прозвучал как выстрел, вернувший меня в комнату. Я резко поднял голову, чувствуя, как каждый мускул на моем лице напряжен до предела, будто вот-вот лопнет кожа.

— Да? — я произнес твердо, но где-то в глубине горла, в самой его основе, таилась предательская, позорная дрожь.

— Не переживай, — сказал Энтони, и его взгляд, полный той же всесжигающей ярости, что пылала во мне, был направлен прямо на меня, пронзая насквозь. В нем не было пустых, утешительных слов. Была клятва, высеченная в камне. — Мы заберем её. Мы заберем её и сровняем с землей всё, что они любят, всё, что они ценят. Всё будет хорошо.

Я лишь кивнул, слишком боясь, что если я открою рот, голос предаст меня, и из груди вырвется нечеловеческий, сумасшедший вопль, который уже рвался наружу.

— Хотел бы сказать, — Каспер Риццо подал голос, и в кабинете воцарилась напряженная, внимательная тишина. Он отпил виски, не моргнув, и поставил бокал. — Всё, что произойдет на территории штурма... Всё, что там увидим и, что более вероятно, сделаем... Думаю, нашим женам не стоит об этом знать. Ни единой детали. Особенно если кто-то из нас вернется оттуда с увечьями. Или не вернется вовсе.

Энтони коротко, почти беззвучно рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья или облегчения, только горькая, едкая горечь.

— От Льдинки ничего не скроешь, — он с странной, почти отцовской нежностью покачал головой. — Она почует правду по запаху крови на моей одежде. По взгляду. Она знает меня слишком хорошо.

— Но что касается Алессии... — Каспер произнес имя своей жены с особым, предупреждающим, стальным акцентом, и его ледяной взгляд стал абсолютно непроницаемым, как заброшенный колодец. — Ей не говорим ничего. Совершенно. Она не должна этого видеть. Не должна слышать. Не должна знать. Ничего.

— Хорошо, — кивнул Энтони, и в его взгляде мелькнуло глубокое  понимание.

— Не переживай, Каспер, — хрипло, прокашливаясь, добавил Лючио. — Моя дочь Алессия, как и моя жена Кармела, не узнают ни слова. Мы прикроем это железным занавесом. Для их же блага. Для их душевного спокойствия.

В комнате снова повисло молчание, нарушаемое лишь потрескиванием сигар и тихим звоном льда в бокале Каспера. Три лидера. Три могущественные семьи. Одна цель. И один невысказанный, общий страх за тех, кого мы оставляли, отправляясь в самый ад, чтобы вернуть одну из наших и навеки похоронить в огне и крови тех, кто посмел поднять на нас руку.

Тяжелая, дубовая дверь кабинета с глухим, утробным стуком отворилась, впуская в напряженную, застывшую атмосферу фигуру Лиама. Он стоял на пороге, его темная одежда была в пыли и потрепана, лицо — бледной, отполированной маской усталости и сдержанной, готовой вырваться наруху ярости. В его глазах, обычно таких внимательных и спокойных, читалась вся тяжесть тех новостей, что он принес. Он молча, медленно обвел взглядом собравшихся — Энтони, Лючио, Каспера, на мгновение задержавшись на мне — и коротко, по-военному, кивнул. Доклад готов. Правда, какой бы горькой, какой бы ужасной она ни была.

Энтони медленно, как старый, опытный хищник, чувствующий приближение добычи, наклонился вперед на своем кресле. Его пальцы сцепились в замок на столе, костяшки побелели от напряжения.

— Говори, Лиам, — его голос был низким и глухим, словно самый первый раскат грома перед сокрушительной бурей.

Лиам прочистил горло, словно слова, которые предстояло сказать, застряли там колючим, рваным комом.

— Босс, — начал он, обращаясь непосредственно к Энтони, но его слова были адресованы всем нам, вися в воздухе как приговор. — Весь Нью-Йорк перевернули. Наши люди встали на всех выездах, как живая стена. Проверили каждый док, каждый заброшенный ангар, каждый подозрительный гараж. Отряды ушли по соседним штатам, подняли на уши все наши сети. Но... — он сделал паузу, намеренную, тяжелую, и эта пауза была красноречивее любых слов. — В Нью-Йорке её нет.

По комнате прошел сдавленный, свистящий вздох. Лючио Манфреди с силой, будто хватая за горло невидимого врага, затушил свою сигару, его лицо почернело от сдерживаемой ярости. Каспер Риццо оставался неподвижным, как изваяние, но его ледяные, голубые глаза сузились, превратившись в две тонкие, смертоносные щелочки абсолютного холода.

— Все следы, — продолжал Лиам, и его голос зазвучал твёрже, обретая привычную служебную четкость, — Ведут за границу. В Европу. Все нити, все намёки, все шепотки — всё тянется в Испанию. Создаётся впечатление, что они хотят закончить всё именно там, где всё и началось. С Виолетты.

«С Виолетты». Эти слова повисли в накуренном воздухе, как вызов, брошенный нам в лицо. Как плевок в нашу мощь, в нашу память. Они не просто похитили мою Шарлотту. Они устраивали некое сатанинское, театральное представление, намеренно повторяя историю, пытаясь нас унизить, насолить, доказать что-то.

Я сжал зубы с такой силой, что челюсти свело болезненной судорогой. В висках застучала горячая, густая кровь, и я ощутил ее вкус на языке — вкус собственной бессильной, кипящей ярости.

Энтони резко, с таким порывом, что кресло отъехало назад, встал. Его тень, удлиненная и искаженная мягким светом настольной лампы, легла на стену, как тень древнего мстителя, пришедшего вершить суд.

— Что-то ещё? — прорычал он, и в его вопросе слышалось не просто любопытство, а требование. Требование деталей, зацепок, имен — всего, на чем можно было бы сфокусировать эту всесжигающую ненависть.

Лиам снова бросил на меня быстрый, полный нескрываемой, почти виноватой жалости взгляд. Он не хотел этого говорить. Не хотел ворошить нож в ране. Но долг был выше личных чувств.

— Мы подняли записи с камер в пентхаусе Шона, — он произнес эти слова тихо, но в гробовой тишине кабинета они прозвучали громче любого выстрела. — Трое. Один — с густой, ухоженной седой бородой, выглядел как старший. Второй со шрамом через всё лицо. От виска до подбородка. Лицо третьего камеры не поймали, он работал в слепой зоне. Они действовали быстро, четко, как часы. Шарлотта... — его голос дрогнул, предательски сдавшись, — Она отчаянно сопротивлялась. Её держал тот, со шрамом. А двое других... — Лиам замолчал, сглотнув, не в силах договорить. Не в силах вслух, при мне, произнести, что они сделали с моим сыном. Что они заставили увидеть и услышать мою Шарлотту.

— Я понял, — голос Энтони прозвучал хрипло, сдавленно, он тоже всё представил, всё увидел своими глазами. Его взгляд встретился с моим.

— Потом они усадили её в машину, — Лиам, стараясь быстрее, клинически перейти к сухим фактам, продолжил. — Арендованную. Мы пробили номер. Машина принадлежала одному из их подставных лиц, пустышке. Наши ребята вломились туда... Но там было пусто. Совершенно. Машину... Они взорвали. Через час после похищения. Стёрли в порошок. Все следы, абсолютно все, ведут только в одном направлении. В Испанию. Это ловушка с приманкой. Наживка.

Каспер Риццо молча налил себе еще виски, его движения были отточенными, экономичными и холодными, как у машины.

— Идеально спланировано, — произнес он без тени эмоций. — Как спецоперация. Они не оставили нам выбора. И даже мысли о нем.

— Предлагаю повременить с въездом в Испанию, — резко, почти вызывающе заявил Лиам, снова обращаясь к Энтони. Его взгляд был твердым и трезвым, несмотря на адскую усталость. — Если они так тщательно всё подчистили здесь, оставив лишь один, самый очевидный, кричащий след — значит, они его и оставили нарочно. Они ждут нас. Там засада. Им нужна ваша голова, Босс. Или головы всех вас, — он обвел взглядом собравшихся лидеров, и в его словах не было лести, лишь констатация смертельной опасности.

— ДА ЗНАЮ Я! — взрыв Энтони был оглушительным, сокрушающим тишину. Он с силой, от которой задрожали полки с книгами, ударил кулаком по столу, и массивная дубовая столешница содрогнулась. Он тяжело, как бык, дышал, его грудь вздымалась, а в глазах стояли черные точки бешенства. — Я знаю, что им нужна моя голова! Они хотят повторить свой трюк? Хорошо!

Он обернулся к нам, ко мне, к Лючио, к Касперу, и его лицо было искажено гримасой почти безумной, святой, всеоправдывающей ярости.

— Они хотят, чтобы мы приехали? Мы приедем.

Его крик, низкий и хриплый, эхом отозвался в кабинете, заставляя вибрировать хрусталь в баре. В его словах не было ни капли бравады или пустых угроз. Было лишь чистое, неразбавленное, выстраданное обещание тотального уничтожения. И глядя в его горящие глаза, глядя на окаменевшие, решительные лица Лючио и Каспера, я почувствовал, как моя собственная боль, мое горе, моя пустота кристаллизуются в нечто твердое, неумолимое, холодное и смертоносное, как обточенный лед. Они забрали у меня всё. И теперь я был готов, нет, я жаждал забрать у них всё в ответ. До последней капли крови. До последнего вздоха. Ради Лукаса.