16. Побег.
От лица Шарлотты.
Время спуталось, превратилось в тягучий, безразличный кошмар, где границы между сном и явью стерлись. Я почти не вставала, проваливаясь в липкую, беспокойную дрему, где призраки прошлого — теплый смех Шона, доверчивый вздох Лукаса — смешивались с леденящим ужасом настоящего, с запахом плесени и холодом стали на моих лодыжках. Я окончательно потеряла счет дням и ночам. Сколько прошло с тех пор, как ушла Анна, оставив после себя лишь хрупкий шлейф надежды? Сколько с того вечного мгновения, когда мой мир раскололся на «до» и «после», и в «после» осталась лишь зияющая пустота? Я уже почти ничего не понимала, не чувствовала, кроме вечного холода камня под щекой и мертвенной тяжести цепей.
И вдруг сквозь толщу апатии и отчаяния, словно сквозь плотную вату, прорвались звуки. Сначала приглушенные, доносящиеся сверху, из-за толстых каменных стен особняка. Крики. Не просто гневные, а яростные, исступленные. Они чем-то смутно напомнили мне сдержанный, но оттого еще более страшный гнев Энтони, но были какими-то дикими, необузданными, животными. Громче. Отчаяннее.
Спор нарастал, как морской прибой перед штормом, голоса сливались в оглушительную какофонию ярости, в которой уже нельзя было разобрать слов, только интонации — ненависть, предательство, безумие. И потом. Выстрелы. Резкие, сухие, окончательные, как хлопок двери в вечность. О, Боже. Мое онемевшее сердце вдруг заколотилось в груди, сжимаясь в ледяном комке от смутного, но верного предчувствия. Что-то случилось. Что-то непоправимое.
И в этот миг дверь в подвал с оглушительным, дребезжащим грохотом распахнулась, выбитая с такой свирепой силой, что массивные петли взвыли, и полотно чуть не сорвалось с них. Я инстинктивно вздрогнула, зажмурившись от внезапного, ослепительного, почти физически болезненного потока света, что ворвался в мою темницу, режа привыкшие к вечной тьме глаза.
Когда зрение, слезящееся и помутневшее, наконец привыкло, я увидела ее. Анну. Она стояла на пороге, вся напряженная, как натянутая до предела струна, ее грудь вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Лицо ее, наконец, было ярко освещено, и на нем читалась не просто злость или отчаяние — на нем была настоящая, неконтролируемая буря. Яростная, решительная, бесстрашная. В ее сжатой в белой косточке руке я увидела внушительную связку ключей, поблескивающую в потоках света.
Не говоря ни слова, не глядя по сторонам, она стремительно, почти по-кошачьи, вошла в подвал, подбежала к клетке и, с поразительной уверенностью подобрав нужный ключ, со звонким, финальным щелчком открыла массивный, ржавый замок. Затем она, не колеблясь, встала передо мной на колени на холодный камень, ее тонкие пальцы заметно дрожали от адреналина, но были тверды и безошибочны в своей цели, когда она вставляла другой, меньший ключ в замок на моих оковах.
— Анна! — с верхнего этажа, прямо над нашими головами, донесся новый, яростный, хриплый крик мужчины, от которого кровь стыла в жилах, — крик, полный такой немой угрозы, что казалось, сами стены содрогнулись.
Она не отреагировала. Не вздрогнула. Лишь сильнее, до побеления костяшек, сжала ключ. Замок на цепях щелкнул с громким, металлическим звуком, и тяжелые, холодные звенья с грохотом упали на пол, отдаваясь в тишине подвала победным звоном. Я была свободна. Вернее, свободна от цепей. Но не от этого ада, не от стен, что сжимали меня со всех сторон.
— Что ты делаешь? — выдохнула я, не в силах поверить в происходящее, в этот внезапный, необъяснимый акт спасения.
— Да пошли они все нахуй! — прошипела она в ответ, и в ее голосе была не только чистая, первозданная ярость, но и отчаянная, почти истерическая решимость, ломающая все внутренние барьеры. Она схватила меня за руку, ее хватка была удивительно сильной, и потянула на себя, пытаясь поднять мое ослабевшее, затекшее тело с пола.
В проеме двери, залитой светом, возникла тень. Огромная, заполняющая собой все пространство, перекрывающая источник света. Мужчина. Высокий, как гора, с невероятно широкими плечами, которые, казалось, не вместятся в дверной проем. Я редко видела таких исполинов — разве что Энтони, чей рост и мощь всегда внушали одновременно трепет и чувство защищенности. Этот был таким же. Но его аура была иной — не сдерживаемой волей, а дикой, необузданной силой.
Свет из-за его спины скрывал его лицо, оставляя лишь угрожающий, могучий силуэт, очерченный золотистым контуром. Но я кожей чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый, пронизывающий, изучающий, как взгляд хищника на добычу.
— Анна, — его голос прозвучал низко и глухо, словно подземный гул, идущий из самых недр. В этом одном слове, произнесенном без повышения тона, содержался весь спектр — приказ, угроза, разочарование и что-то еще, неуловимое.
Девушка вздрогнула, но не отпустила мою руку, ее пальцы лишь сильнее впились в мое запястье.
— Валерио! — выкрикнула она его имя, бросая прямой вызов, и в ее голосе звенела не только дерзость, но и боль.
Воздух в сыром подвале сгустился, стал тяжелым, звенящим и трудным для дыхания. Валерио Варгас. Мафиозный босс Испании. Новый патриарх клана. Тот, чье имя стало синонимом моего кошмара, корень всей этой бессмысленной бойни.
— Ты ослушалась моего прямого приказа, — произнес он, и каждое слово падало между нами, как отполированный булыжник, готовый проломить череп. — Я не давал тебе разрешения спускаться сюда.
— А ты не давал разрешения этим гребаным шакалам, Ренато и его прихвостням, убивать ее ребенка! — ее крик был полон такой несправедливой, разрывающей душу боли, что, казалось, раскалывал саму каменную кладку. — Но они это сделали! Ты хоть понимаешь, что они натворили? Ты хоть представляешь, что значит...
Она замолчала, переводя дух, ее плечи трепетали от нахлынувших, сметающих все на своем пути эмоций.
— Отпусти ее, — снова прозвучал голос Валерио, не повышая тона, но от этого он стал лишь страшнее, обретая ледяную, неумолимую твердость.
— Нет! — Анна вцепилась в мою руку почти до боли, буквально становясь живым щитом между мной и этим исполином. Ее хрупкая, изящная фигура казалась букашкой перед его могучей статью, но в ее голосе, в ее позе была закаленная сталь. — Это ты отпусти ее! Выведи из этого ада! Выпусти из подвала, дай ей шанс просто увидеть солнце! Она ни в чем не виновата! Она просто была не с тем человеком!
Они замерли в немом, напряженном противостоянии — разъяренный, могущественный титан и хрупкая, но несгибаемая девушка, держащая за руку его пленницу, его разменную монету в большой игре. Исход этой молчаливой схватки висел на волоске, и воздух трещал от статического напряжения.
— Ты понимаешь?! — голос Анны снова звенел, разрезая тяжелый, спертый воздух, как лезвие. — Энтони Скалли, или кто там у них сейчас босс...
Имя «Энтони» прозвучало в каменном мешке, как выстрел. Мне не нужно было видеть его лицо — я почувствовала, как все массивное тело Валерио напряглось, словно огромный зверь, уловивший запах или звук заклятого врага. Его тень на стене казалась вдруг больше, монструознее и неизмеримо более угрожающей.
— За что, Валерио? — продолжала Анна, ее слова были полны не только отчаяния, но и глубочайшего, искреннего непонимания. — Зачем мы это делаем?! Что мы доказываем, убивая детей?! Какой в этом смысл?!
— Потому что его шлюха... — Валерио изверг эти слова с таким леденящим, концентрированным ядом, что по моей коже побежали ледяные мурашки. Я поняла — он говорил о Виолетте. О Льдинке.— Убила Алехандро Варгаса. Моего отца.
Вот оно. Корень. Источник. Кровавая месть, вывернутая наизнанку, извращенная и обращенная против невинных, против тех, кто даже не был рядом, когда пролилась та первая кровь.
— Она тебе не шлюха! — мой собственный голос прозвучал хрипло, но на удивление громко и четко, заставив обоих — и Анну, и гиганта в дверях — вздрогнуть от неожиданности.
Анна уставилась на меня с изумлением, смешанным с тревогой, но Валерио, казалось, просто проигнорировал мое существование, как игнорируют назойливый лай привязанной на цепи собаки, не представляющей угрозы.
— Вы все, испанские суки, совсем с ума посходили! — слова лились из меня, подпитываемые накопившейся за все эти дни болью, яростью и горем. — Она сделала это, потому что он делал с ней такое, от чего сам дьявол бы содрогнулся! Он ломал ее, мучил, держал в клетке, как дикое животное! Она защищалась! Просто блять защищалась, как любое живое существо, загоненное в угол!
— Мне плевать, — отрезал он, и его ледяное, абсолютное равнодушие было в тысячу раз страшнее любого крика, любой ярости. — Анна. Отойди от нее. Последний раз говорю.
— Нет! — ее крик был полон слез, которые не текли по щекам, но звучали в каждом звуке, и неповиновения, граничащего с самоубийством. — Я не отойду!
И тогда Валерио сделал шаг вперед. Его масса заполнила пространство подвала, его решимость ощущалась физически, как нарастающее давление перед взрывом. Анна дрогнула, инстинктивно отпрянув на полшага, но не отпустила мою руку, ее пальцы впились в мою кожу с силой утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.
— Валерио, нет, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала не мольба, а твердая, отточенная, как клинок, стальная воля. — Просто выпусти ее. Выведи из этого подвала. Дай ей уйти. Это все, о чем я прошу. Единственное.
— С какого хрена я должен выпускать отродье Скалли? — он фыркнул, но в этом коротком, резком звуке не было ни капли веселья или снисхождения, только глубочайшее, оскорбительное презрение. — Потому что ты этого хочешь? Я должен слушать тебя теперь? Она останется здесь. Пока не сгниет. Пока ее муж не придет за своим трупом.
— Тогда я выведу ее сама! — заявила Анна, делая резкий, отчаянный рывок, пытаясь протащить меня мимо него к выходу.
Молниеносным, почти невидимым движением Валерио выхватил из-за пояса пистолет. Характерный, сухой щелчок взведенного курка прозвучал в каменном мешке оглушительно громко, как удар грома в маленькой комнате.
— Пулю в лоб хочешь? — его вопрос повис в наэлектризованном воздухе, холодный, безэмоциональный и оттого невероятно искренний.
Анна на секунду замерла, ее взгляд прилип к черному, бездонному дулу. Потом ее плечи медленно расправились, и она подняла подбородок с таким гордым, вызывающим достоинством, что у меня перехватило дыхание.
— Да плевать мне! — прошептала она, и в ее голосе слышалось странное, почти освобождающее отчаяние. — С такими монстрами, как вы... Я давно уже этой пули хочу. Лучше смерть, чем быть свидетельницей этого ада. Чем быть его частью.
Валерио застыл. Его рука с пистолетом не дрогнула ни на миллиметр, но в его мощной, напряженной позе, в его внезапном молчании, читалось шокированное, ошеломленное недоумение. Возможно, впервые за долгие годы кто-то не просто не испугался его угрозы, но и бросил ей вызов, приняв ее. Этой секунды растерянности оказалось достаточно.
Анна рванула меня за собой с неожиданной, тигриной силой, которой я в ней не предполагала. Мы пронеслись мимо него, как вихрь, выскочили из подземного плена и ворвались в освещенный, просторный коридор особняка.
— Твою мать! — его яростный, сокрушительный рев прокатился за нашими спинами оглушительным эхом, но мы уже бежали, наши босые ноги шлепали по холодному мрамору, оставляя позади каменный гроб и того, кто решил стать нашим палачом.
Мы вырвались из подземного плена, и мир обрушился на нас оглушительным, хаотичным гулом. Вместо ожидаемой тишины и свободы перед нами в холле стояла живая, дышащая стена из тел — десятки охранников, их лица, знакомые и незнакомые, были искажены боевой яростью, растерянностью и страхом. И среди них — те самые призраки из моего самого страшного кошмара, воплотившиеся в плоть. Тот самый, с ухоженной седой бородой, что вонзал мне нож в самое сердце своими равнодушными глазами. И он — со шрамом, что держал меня, пока мой маленький мир умирал в агонии у меня на руках.
Анна резко остановилась, прижав меня к себе, прикрывая своим телом. Ее грудь вздымалась, сердце билось где-то у меня в виске — бешено, отчаянно, но удивительно ритмично. В ее сердцебиении я слышала не страх, а чистую, неразбавленную ярость.
И в этот миг, в свете, падающем из высоких арочных окон, я наконец увидела ее. По-настоящему. Во всей ее поразительной, несовместимой с этим адом красоте.
Свет выхватил ее из полумрака коридора, и я застыла, пораженная. Она была не просто красивой. Она была живым, дышащим полотном, шедевром, попавшим в чумной барак. Ее лицо, обрамленное густыми, темными, собранными в небрежный хвост волосами, было утонченным, с высокими, гордыми скулами, прямым носом и упрямым, четко очерченным подбородком. А ее глаза... Небесно-голубые, как чистые ледники на рассвете, но в них пылал сейчас огонь такой первозданной силы и решимости, что казалось, они могли прожечь насквозь броню и сталь. И сквозь вырез ее простой кофты, на шее, на тонких запястьях, на щиколотках — везде, куда падал взгляд, проступали изящные, сложные, мастерски выполненные узоры татуировок. Они были похожи на древние, загадочные руны, на витиеватые кружева, рассказывающие историю ее мятежной, сильной души — историю, в которой самой главной, самой важной главой стала сейчас я.
— Вау, Рыжулик... — ее голос, негромкий, но удивительно четкий и звонкий, вывел меня из оцепенения. Она окинула меня быстрым, оценивающим, но не осуждающим взглядом, не скрывая искреннего, почтительного восхищения даже под толстым слоем грязи, крови и отчаяния, что покрывали меня. — Ты и впрямь огонь. Тебя бы помыть, приодеть, и снова королева. Настоящая.
Она улыбнулась, и эта улыбка была поразительным, сюрреалистичным контрастом окружающему нас безумию — озорная, почти беззаботная, с легкой, вызывающей искоркой в глазах, будто мы не стояли на краю гибели в окружении врагов, а делились каким-то дерзким девичьим секретом в уютном кафе. Она была выше меня, может, сантиметров на десять, но в ее осанке, в развороте плеч, в ее открытом, бесстрашном взгляде была такая уверенная, неоспоримая сила, что разница в росте стиралась, становилась неважной. Мы стояли плечом к плечу, спиной к спине. Две женщины против целого мира враждебных мужчин.
— Анна! — прорычал знакомый сиплый, прокуренный голос. Ренато. Он пробивался сквозь толпу охранников, его лицо, покрытое вечерней щетиной, было искажено злобой и ненавистью, направленной на нее.
И в этот момент снизу, из темной, зияющей пасти подвала, донеслись звуки, от которых кровь буквально застыла в моих жилах. Три выстрела. Коротких, сухих, деловых, финальных. Что они значили? Приказ? Сигнал? Расправу над кем-то оставшимся внизу? Мои глаза сами собой расширились от животного, первобытного ужаса.
— Отвали, Ренато! — Анна крикнула через плечо, даже не удостоив его взглядом, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Ее движение было резким, полным абсолютного, брезгливого презрения. Она снова сжала мою руку, и ее пальцы были горячими и влажными. — Пошли! Быстро!
И она рванула вперед, но не к главному выходу, наглухо заваленному охраной, а вглубь особняка, к широкой, парадной мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Мы взлетели по отполированным до блеска ступеням, оставляя позади рев толпы, эхо выстрелов и тяжелые шаги погони, прозвучавшие для нас как стартовый пистолет в этой безумной, отчаянной гонке за жизнью.
Мы ворвались в первую же попавшуюся комнату на втором этаже — похоже, это была гостевая спальня — и прислонились спинами к тяжелой, дубовой двери, пытаясь перевести дух. Воздух свистел в моих легких, обжигая грудь, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я смотрела на Анну, на ее профиль, резко очерченный в свете от окна, на то, как она напряженно прислушивалась к звукам за дверью — к отдаленным крикам, бегущим шагам.
— Тебя же... Они тебя убьют за это, — выдохнула я, и голос мой дрогнул от осознания всей чудовищной тяжести ее поступка, всей цены, которую она за меня заплатила. — Из-за меня... Из-за того, что ты попыталась меня спасти...
Она медленно повернула ко мне голову. Свет из большого окна падал прямо на ее лицо, и я видела, как изящно выгивается ее темная, идеально очерченная бровь. В ее невероятно голубых, чистых глазах не было ни тени страха или сожаления. Лишь спокойная, почти отрешенная, выстраданная решимость.
— Меня? — она тихо, беззвучно рассмеялась, и в этом смехе слышалось что-то горькое, усталое и в то же время освобождающее. — Ну и что? Пусть. Если убьют... — Она пожала плечами, и это движение было поразительно легким и беззаботным, будто речь шла о пустяке. —То я умру с чистой душой. Впервые за долгое время. С мыслью, что сделала что-то по-настоящему правильное. Что-то человеческое. Что спасла человека, а не помогала его губить.
Она говорила это с такой пугающей простотой и искренностью, будто обсуждала прогноз погоды, а не свою возможную, и весьма вероятную, смерть. В ее словах не было позы, пафоса или желания вызвать жалость. Только глубокая, выстраданная усталость от того ада, комфорта и насилия, в который ее забросила судьба.
— Ты... Ты невероятная, — прошептала я, и комок благодарности и горя подкатил к моему горлу, мешая дышать. После всего, что я пережила, после той бессмысленной жестокости, на которую оказались способны люди, эта ее искренняя, самоотверженная, безрассудная доброта казалась настоящим чудом, явлением из другого, лучшего мира.
— Доброй меня назвать сложно, — она покачала головой, и ее взгляд на мгновение стал отстраненным, туманным, будто она смотрела вглубь себя, в свое собственное, израненное прошлое. — Просто я знаю, каково это. Быть в ловушке. Чувствовать, как твою волю ломают по кусочкам. Как надежда умирает с каждым новым восходом солнца, которое ты не видишь. И я просто не могу позволить, чтобы с тобой произошло то же самое. Не после того, что они... что они с твоим мальчиком сделали. Это переходит все границы. Даже наши, уродские.
Она резко встряхнулась, словно сбрасывая с себя тяжелые, давящие мысли, и окинула меня практичным, оценивающим взглядом.
— А что до Валерио... — она снова пожала плечами, но на этот раз в ее позе, в напряженных мышцах шеи, читалось знакомое напряжение. — Будь что будет. Он может бушевать, ломать мебель, орать до хрипоты... Но я свой выбор сделала. И сейчас важнее другое.
Она шагнула ко мне, и ее лицо смягчилось, утратив на мгновение стальную решимость и наполнившись какой-то теплой, почти материнской нежностью. Она осторожно, как будто боялась испугать или обжечься, провела кончиками пальцев по моей спутанной, грязной, давно немытой пряди рыжих волос.
— Тебя надо привести в порядок, Рыжулик. Помыть, как следует. Накормить досыта. Одеть во что-то чистое, человеческое. Ты должна чувствовать себя человеком, а не затравленным, загнанным в угол зверем. Не бойся. Пока я с тобой, пока я дышу, ничего плохого с тобой не случится. Я обещаю.
Она улыбнулась, и в ее голубых, как летнее небо, глазах, таких ясных, смелых и чистых, я увидела не просто сострадание или жалость. Я увидела силу. Настоящую, несгибаемую силу духа, которая могла противостоять целому миру тьмы, жестокости и ненависти. И впервые за все эти долгие, черные дни и ночи в мою израненную, истерзанную душу прокрался не просто проблеск, не призрачная искорка, а настоящий, живой, теплый луч надежды. Он был слабым, он дрожал, но он был.
— Спасибо, — прошептала я, и это одно, простое слово вмещало в себя все — и бездонное горе, и немую благодарность, и зарождающуюся, хрупкую веру. — Спасибо, Анна.
Анна выскользнула из комнаты с такой скоростью и ловкостью, будто боялась, что я испарюсь или рассыплюсь в прах за ее отсутствие. Она вернулась так же стремительно, неся в руках сложенные аккуратной стопкой мягкое, пушистое полотенце и простую, но чистую и явно качественную одежду — темные, почти черные джинсы и мягкую серую кофту из тонкого кашемира.
— Вот, — сказала она, протягивая мне всё это. Ее голос был спокоен и деловит. — Держи. Идем, я покажу, где можно помыться как следует. Тебе это сейчас нужнее всего.
Она проводила меня до соседней комнаты, оказавшейся роскошной ванной с огромной купелью и отдельной душевой кабиной, которая после моего каменного мешка с ржавой раковиной казалась насмешкой, издевательством судьбы. Я заперлась изнутри и провела под струями обжигающе горячей воды, кажется, целую вечность. Грязь, засохшая кровь, пот и въевшийся в кожу запах страха и отчаяния медленно смывались, обнажая бледную, исхудавшую, покрытую синяками и ссадинами кожу. Я стояла, закрыв глаза, и просто чувствовала, как вода смывает с меня частички того ада. Потом я посмотрела на свое отражение в огромном, зеркальном от потускнения зеркале — на запавшие, огромные глаза с фиолетовыми тенями под ними, на острые скулы, проступающие под тонкой кожей. Но я была чистой. Я пахла мылом, а не смертью.
Выйдя обратно, закутанная в полотенце, я застала Анну сидящей на краю большой, устланной шелками кровати. Она окинула меня внимательным, изучающим взглядом, и на ее лице, обычно таком дерзком и насмешливом, расцвела теплая, искренняя, почти радостная улыбка.
— Ну вот, — сказала она мягко, и в ее голосе звучало удовлетворение. — Теперь ты чистая. Ты все еще невероятно красивая. Даже после всего этого ада. Особенно теперь.
— Спасибо, — прошептала я снова, и это слово было слишком мало, слишком ничтожно для той бури благодарности, что бушевала у меня внутри.
Она вздохнула, и ее взгляд стал задумчивым, отрешенным, почти грустным. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, будто видя там другую, несостоявшуюся жизнь.
— Эх... Жаль, что тебя скоро отсюда заберут. Было бы классно, будь мы подругами в другой жизни. В нормальной. Сходили бы на кофе, поболтали о пустяках, посплетничали о мужчинах... — она меланхолично, по-детски улыбнулась, и в этой улыбке была такая тоска по простому человеческому общению, что у меня сжалось сердце.
— Подругами? — я села рядом с ней на край кровати, чувствуя мягкость шелка под собой. — Анна, ты можешь поехать со мной. Когда они приедут. Скалли они добры к своим. Они защитят тебя. Они спрячут. Если ты захочешь, они заберут тебя отсюда.
Она смотрела на меня, и в ее небесно-голубых, таких ясных глазах я увидела не надежду или интерес, а глубокую, неизбывную грусть и полное, безоговорочное понимание всей абсурдности и трагичности этого предложения.
— Поехать к Скалли? — она тихо, беззвучно рассмеялась, но в ее смехе не было ни капли веселья, только горечь. — Прямиком из лап Варгаса в объятия его заклятых врагов? Это не побег, Шарлотта, это смена декораций. Смена клетки. Я лишь разожгу войну еще сильнее. Стану еще одной причиной для резни. — Она покачала головой, и ее темные волосы колыхнулись. — А ваш босс... Энтони Скалли... Он сто процентов не примет меня. Я для него — вещь. Отродье Варгаса. Трофей. Пленница. Никто не станет разбираться, как я сюда попала и что я чувствую. Для них я буду просто испанской шлюхой.
Я хотела возразить, сказать, что Виолетта поймет, что она сама прошла через подобный ад, что у нее есть сердце. Но слова застряли у меня в горле. А если нет? А если ее ненависть к испанцам, ее боль окажутся сильнее? А если Энтони, в своей ярости, увидит в Анне лишь часть системы, сломавшей его семью? Я не знала. Я не могла ручаться. Я просто сидела рядом с ней в этой роскошной, чужой спальне, чувствуя, как призрачная, хрупкая надежда на ее спасение тает, как утренний туман, оставляя после себя лишь горькое чувство вины и несправедливости.
В этот момент, словно материализовавшись из самого кошмара, дверь в спальню с оглушительной силой распахнулась, ударившись о стену с таким грохотом, что по стеклам окон побежали мелкие трещинки.
На пороге, заполняя его собой, стоял Валерио Варгас. Во весь свой гигантский, внушающий рост. Свет из коридора выхватывал его фигуру, подсвечивая ее сзади, — темные, почти черные, взъерошенные, будто он в ярости провел по ним рукой волосы, мрачное, с резкими чертами лицо, нахмуренное гневом, который, казалось, исходил от него жаром. Его карие глаза, горящие темным, почти черным огнем, были прикованы к одной Анне. Он не смотрел на меня — я для него по-прежнему была просто фоном, неодушевленным предметом, разменной монетой. Его темная рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, обнажая часть мощной груди, и он тяжело, с присвистом дышал, будто только что пробежал марафон или задушил кого-то собственными руками.
— Joder, Anna, ¿qué carajo estás haciendo? — его голос пророкотал, низкий, хриплый и налитый такой концентрированной яростью, что воздух в комнате, казалось, загустел. (Черт возьми, Анна, какого хрена ты творишь?)
Анна даже бровью не повела. Она медленно, с преувеличенным спокойствием подняла на него взгляд, и на ее прекрасном лице появилась насмешливая, почти оскорбительная, вызывающая ухмылка.
— Ой, какой громкий! — сказала она с преувеличенной, язвительной вежливостью. — Я, к сожалению, не говорю на языке истеричных дикарей. Говори на английском, дорогой. Или твой гнев настолько примитивен, что ему не хватает слов в цивилизованном языке?
Валерио сжал кулаки так, что костяшки побелели и затрещали, и я увидела, как напряглись, налились кровью толстые мышцы на его шее. Казалось, пар вот-вот пойдет из его раздувшихся ноздрей.
— Хорошо, — прошипел он, с силой переходя на английский с тяжелым, гортанным акцентом, придававшим его словам еще более угрожающее, звериное звучание. — Говорю, будь проклят тот день, когда я тебя, русскую суку, забрал с этого аукциона! Лучше бы я позволил тебя разорвать в клочья тому старому извращенцу!
На ее лице, на секунду, мелькнула тень настоящей, острой, живой боли, будто он ткнул пальцем в незажившую, гноящуюся рану, но она тут же погасла, сметенная новой, еще более мощной волной саркастической бравады и дерзости.
— Ах, вот как? — она поднялась с кровати, встречая его взгляд на равных, ее поза была вызовом сама по себе. — Жалеешь о своей «покупке»? Ну что ж, всегда можно вернуть товар, знаешь ли. Правда, я не уверена, что упаковка сохранилась. И содержимое, честно говоря, слегка... Испортилось. От соседства с тобой.
Он сделал шаг вперед, и комната словно сжалась, стало нечем дышать. Я застыла на краю кровати, не в силах пошевелиться, чувствуя себя мышью перед лицом разъяренного льва.
— А эту, — он резко, отрывисто кивнул в мою сторону, даже не удостоив меня взглядом, — Я сейчас же отправлю обратно в подвал. И на этот раз решетку приварят.
— Нет! — это был не крик, а низкий, рычащий, исходящий из самой глубины груди звук, полный такой животной, первобытной решимости, что даже Валерио, казалось, на секунду замер, пораженный. Анна шагнула к нему, подняв подбородок так, что их взгляды встретились на одном уровне, несмотря на разницу в росте. — Ты не посмеешь. Ты не тронешь ее. Я не позволю. Ты и так отнял у нее всё! Ее ребенка! Ее жизнь! Ее будущее! Думаешь, я позволю тебе отнять и последние крохи ее достоинства? Последнюю возможность дышать воздухом, а не вонью своего страха? Попробуй только. Просто попробуй тронуть ее.