Когда молчит сталь

От лица Шона

Два дня. Сорок восемь часов. Каждая секунда из них проживалась как отдельная, мучительная вечность, наполненная огнем ярости и леденящим душу страхом за нее. Два дня с тех пор, как мой мир был расстрелян в упор в нашем же доме, в нашей крепости, оказавшейся карточным домиком. С тех пор, как я потерял сына, а мою Шарлотту, свет моей жизни, поглотила чужая, враждебная тьма.

Каждое мгновение я тратил на то, чтобы не сойти с ума, чтобы не позволить горячке мести сжечь остатки рассудка. Единственное, что удерживало меня от того, чтобы в одиночку, с одним пистолетом, штурмовать испанское побережье, — это железная воля Энтони и необходимость мыслить как холодный стратег, а не как обезумевший от горя мужчина и отец. Мы с Лиамом и горсткой других доверенных людей прорабатывали каждую мелочь, каждую возможную лазейку, искали слабые места в обороне врага. Но главная, самая мучительная надежда была на переговоры. Энтони должен был выйти на связь с этим новым испанским боссом — Валерио Варгасом. Имя, которое я уже возненавидел всеми фибрами души, не видя его владельца.

Я вошел в кабинет Энтони без стука. Дверь была приоткрыта, словно приглашая в святилище горя и планирования. Он сидел в своем массивном кожаном кресле, откинувшись назад, но его поза не была позой отдыха. Он был напряжен, как сжатая до предела пружина, готовая в любой миг сорваться с места. Его взгляд был устремлен в одну точку на стене, но я знал — он не видит ни темного дуба, ни развешанных картин. Он видел лицо своего маленького сына, Логана. Он видел Виолетту, свою Льдинку.

Я тихо кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие, не нарушая тяжелого раздумья. Он медленно, будто с огромным усилием, повернул голову. Его глаза, обычно такие пронзительные и живые, сейчас были тусклыми. В них читалась та же всепоглощающая, костная усталость, что грызла и меня, смешанная с грузом ответственности за всех нас.

— Что? — его голос был низким и хриплым, лишенным обычной, властной энергии. Он провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя и усталость, и этот невыносимый груз.

Я выпрямился во весь рост, сжимая волю в кулак, впиваясь ногтями в ладони. Сейчас нельзя было показывать слабину. Никакой боли. Никаких эмоций. Только стальная решимость. Только фокус на цели.

— Вопрос, Босс, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление твердо, словно высеченный из гранита, без единой трещины.

Энтони молча, устало махнул рукой, давая мне говорить. Его жест красноречиво говорил: «Говори быстрее, у меня нет сил на формальности и лишние слова».

— Когда мы уже выдвигаемся в Испанию? — спросил я, и в этом простом, прямом вопросе заключалась вся моя надежда, весь мой животный страх и вся моя нетерпеливая, сжигающая изнутри ярость. Каждый час, каждая минута промедления могли стоить Шарлотте жизни.

Энтони не ответил сразу. Он медленно, почти церемониально, достал из серебряной пачки сигарету, закурил ее от массивной зажигалки и сделал глубокую, долгую затяжку. Дым клубился в неподвижном воздухе кабинета, как призрак наших общих, невысказанных тревог.

— Сегодня, — наконец выдохнул он вместе с струйкой серого дыма. — Вылетаем сегодня.

В груди что-то ёкнуло — острое, двойственное чувство. Облегчение от того, что бездействию пришел конец, смешанное с леденящим душу предчувствием грядущей битвы, в которой ставка была выше некуда.

— Каспер Риццо лично с нами не летит, — продолжил Энтони, его взгляд снова стал собранным и острым, как скальпель. Он переключился в режим лидера. — Но его люди будут на месте. Он обеспечивает тыл, логистику и ресурсы. Лючио Манфреди — с нами. Его люди уже готовятся к выдвижению. Мы ударим с двух сторон.

Я кивнул, ощущая, как по телу разливается знакомый, горький привкус адреналина. Наконец-то. Движение. Действие. Пусть это будут переговоры, пусть это будет адская, кровавая бойня — но это будет шаг. Шаг к ней. К моей Шарлотте.

— Хорошо, — сказал я, и в этом одном слове была вся моя клятва. Клятва вернуть то, что у нас отняли. Или умереть, пытаясь. Другого варианта не было.

От лица Шарлотты

Воздух в комнате сгущался с каждой секундой, становясь тяжелым, густым и едким от невысказанных угроз и витающей в нем пороховой вони. Я смотрела на Анну, заслонившую меня собой, на ее хрупкую, но несгибаемую спину, на сжатые в белые костяшки кулаки. И на Валерио — эту гору мускулов, ярости и холодной, непоколебимой воли. Они были как два противоположных, заряженных полюса в эпицентре надвигающейся бури, и искра между ними могла в любой миг спалить все дотла.

— Анна, я приказал тебе отойти от нее, — слова Валерио падали в звенящей тишине, как удары молота по наковальне, медленные. — Ты меня не слышишь, или тебе совсем уже плевать на собственную жизнь? Плевать, что я могу тебя убить? Да, я знаю! Мне плевать, что ее ребенка убили! Да, поступили подло. Без моего гребаного ведома.

— Но ты даже не наказал их! — ее голос сорвался на высокую, отчаянную, визгливую ноту. В нем звучала не только чистая ярость, но и глубокая, личная боль от предательства, от крушения каких-то, казалось бы, незыблемых основ. — Ренато и его шакалы до сих пор тут ходят. Они плюют на твою власть, Валерио! Они тебя не слушают! Они делают, что хотят.

Он сделал шаг вперед, и пространство между ними словно сжалось, стало обжигающим. Его темные, почти черные глаза сузились до щелочек, а на его губе дрогнула тень жестокой, самоуверенной усмешки.

— А ты? — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее, насыщенным стальной, негнущейся твердостью. — Ты меня слушаешь, русская сучка? Ты выполняешь мои приказы? Я тебя прибью однажды, знаешь ли. Один сплошной геморрой от тебя с момента твоего появления в моем доме.

Анна не отступила. Напротив, она еще шире, с каким-то отчаянным великодушием, раскинула руки, полностью закрывая меня от него своим телом, словно я была самым ценным, самым хрупким сокровищем, что у нее есть.

— Хорошо, — выдохнула она, и ее голос внезапно стал странно спокойным, обреченным, будто она смирилась с неотвратимым. — Убивай. Прибей. Сделай это. Но ее... — она резко кивнула в мою сторону, не оборачиваясь, — Отпусти. Дай ей уйти. И тогда делай со мной что хочешь. Кончину. Пытки. Мне уже всё равно.

Валерио замер на мгновение, его взгляд, тяжелый и пронизывающий, буравил ее, пытаясь найти слабину, фальшь. Затем, одним плавным, до автоматизма отработанным движением, его рука с пистолетом взметнулась.

Грохот выстрела оглушил меня, вдавил в тишину. Он был таким оглушительно громким в замкнутом пространстве спальни, что в ушах зазвенело, а барабанные перепонки онемели. Я инстинктивно вздрогнула всем телом, и сердце на мгновение замерло, словно остановившись. Но Анна не упала. Она стояла на своем месте, не шелохнувшись, не моргнув и глазом. Пуля пролетела в сантиметре от ее виска и с глухим, чавкающим стуком вонзилась обои позади нее, оставив аккуратную, дымящуюся черную дыру. Воздух наполнился едким запахом пороха и смерти.

Анна медленно, с преувеличенным спокойствием, повернула голову, глядя на свежее отверстие в стене. Затем ее ледяной взгляд вернулся к Валерио. Ни страха, ни паники, ни даже удивления. Лишь безмолвный, испепеляющий, полный глубочайшего презрения вызов. В комнате повисла звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием Валерио и бешеным, отчаянным стуком моего собственного сердца.

Гул от выстрела все еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом пороха и сладковатым ароматом дорогого парфюма, которым была пропитана комната.

— Ты промахнулся, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди. А затем, не отводя от него своего пронзительного, голубого взгляда, добавила на чистом, певучем, жестком русском: — Испанский пидорас.

Валерио замер. Его темные глаза, всего секунду назад пылавшие уверенностью и яростью, сузились от внезапного, глухого непонимания. Он не знал этих слов, не понимал их буквального значения, но его инстинкты, его гордость прекрасно уловили их истинный, уничижительный смысл — оскорбление, плевок в его авторитет, брошенный на языке, который был для него тайной, барьером. В данный момент эта языковая стена между ними казалась прочнее любой железной решетки.

— Говори на английском, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучало нечто помимо чистой ярости — раздражение, досада, вызванная этой маленькой, но ощутимой потерей контроля над ситуацией.

Он резко, почти рывком, шагнул вперед, его рука, словно стальная клешня, впилась в ее тонкое запястье. Анна не сопротивлялась, не кричала, не пыталась вырваться. Она позволила ему дернуть ее к двери, ее тело на мгновение стало податливым, расслабленным, но взгляд, полный немого, все того же вызова, так и не оторвался от его лица. Он грубо, с силой вытолкнул ее за порог в коридор.

— Не трогай ее, Валерио! — ее голос донесся из-за двери, уже приглушенный толщиной дерева, но все такой же твердый, полный решимости.

Ответом ей был оглушительный, финальный звук захлопывающейся двери и резкий, щелкающий звук поворачивающегося в замке ключа. Звук, который прозвучал для меня в тот момент громче и страшнее того выстрела.

И вот я осталась. С ним. Наедине.

Тишина, наступившая после грохота и криков, была густой, тяжелой и зловещей. Я слышала, как он медленно, тяжело дышит, выстояв спиной к двери, будто прислушиваясь к отдающимся в коридоре звукам. Потом он повернулся.

И его взгляд, наконец, целиком и полностью, безраздельно упал на меня.

Комната, казалось, сжалась до размеров той самой клетки в подвале. Свет от хрустальной люстры бросал резкие, играющие тени на его лицо, подчеркивая жесткую линию скул, напряженные, вздувшиеся мышцы челюсти. В его карих глазах не было той яростной, неконтролируемой бури, что всего минуту назад обрушилась на Анну. Теперь в них была другая, куда более страшная эмоция — холодная, безразличная, хищная расчетливость. Он изучал меня. Как опытный хищник изучает добычу, застрявшую в капкане, решая, с чего начать, какую тактику выбрать. Он смотрел на мое только что вымытое лицо, на чистую, чужую одежду, на рыжие волосы, которые Анна так расхваливала. И в его взгляде я не увидела ни капли человечности, ни искорки сострадания. Только холодную оценку ресурса, пешки в его большой, жестокой игре.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, пытаясь не выдать дикого, животного страха, который сковал все мое тело ледяными цепями. Воздух в комнате стал ледяным, и каждый вдох обжигал легкие. Он сделал шаг в мою сторону, и от этого одного, неспешного движения по спине пробежал ледяной, липкий холод.

Он медленно, с преувеличенной, почти скучающей небрежностью, отодвинул стул и развалился на нем, как огромный, уставший хищник, устроившийся на отдых после удачной охоты. Его ноги были широко расставлены, поза кричала о полном, почти скучающем доминировании. В его руке все так же лежал пистолет, и он лениво, почти ласково проводил большим пальцем по холодному, отполированному металлу, словно гладя любимого зверя. Потом его взгляд, тяжелый и пронизывающий, как рентген, снова поднялся и упал на меня.

— Шарлотта Скалли, — произнес он, и мое имя в его устах звучало как оскорбление, как клеймо. — Бедная-бедная девушка. Вся такая несчастная, невинная. Твою идиллическую, сладкую жизнь порушили у тебя на глазах... Когда убили твоего сына. — Он намеренно растянул последние слова, наслаждаясь тем, как они впиваются в меня, словно раскаленные иглы, выжигая душу.

Я до боли закусила губу, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, болезненный комок от бессильной ярости. Слышать эти слова, эту страшную правду из его гребанного, ебливого рта было в тысячу раз хуже любого физического удара.

— Может, мне тебя просто убить? — он склонил голову набок, изучая мою реакцию с притворным, почти научным любопытством, будто решал, какую муху прихлопнуть первой. — Сэкономить всем время и нервы?

В этот момент в дверь снова застучали, на этот раз с такой яростной, отчаянной силой, что казалось, вот-вот выбьют ее с петель.

— Валерио, нет! Открой, черт тебя дери! — это был голос Анны, хриплый от крика.

Он не удостоил это даже взгляда. Его все внимание было приковано ко мне, к моему лицу, к моим глазам. Он осматривал меня, как дорогой, но испорченный экспонат, выискивая слабость, трещину в броне, малейший признак слома. Я изо всех сил выпрямила спину, расправила плечи и высоко, с вызовом, вздернула подбородок. Скалли не становятся на колени. Скалли смотрят в лицо своей смерти с гордо поднятой головой. Я научилась этому у лучших.

— Гордыня, — фыркнул он с презрительной, кривой усмешкой. — Вот они, все Скалли, как на подбор. Одно лицо. Готовы сдохнуть, лишь бы не уронить свое драгоценное достоинство. Смешно.

— Я тебя не боюсь, отпрыск Алехандро, — мой голос прозвучал на удивление твердо и ровно, будто это говорил не я, а кто-то другой, более сильный и бесстрашный, живущий глубоко внутри, в самой сердцевине моей боли. — Можешь убить меня. Но знай — за смерть моего сына ты уже получишь сполна. Ты и все твое гнилое племя. Каждой своей угрозой ты лишь роешь себе могилу глубже.

Валерио смотрел на меня с нескрываемой, язвительной насмешкой, но в глубине его темных глаз мелькнула быстрая, как молния, искорка неподдельного интереса. Его привлекла эта искра сопротивления.

— Ты думаешь, я боюсь вашей нью-йоркской семейки? — он выгнул свою темную, густую бровь, и его лицо исказил громкий, неестественный, пугающий смех, который прозвучал диссонансом в звенящей тишине комнаты. — Боюсь Энтони Скалли и его гиен? Ты живешь в сказке, маленькая рыбка. Вы все в своем американо-итальянском мирке. Вы не знаете, что такое настоящая война.

Пока он смеялся, мой взгляд метнулся по комнате, выискивая что-то, что могло бы стать оружием. Массивный письменный стол, тяжелый бронзовый подсвечник, перо в чернильнице... Все было либо слишком далеко, либо бесполезно против этой горы плоти и ярости.

— Поверь мне, Шарлотта... — он вздохнул, притворно устало, и его голос снова стал опасным и тихим, как шепот смерти.

И тут во мне что-то окончательно сорвалось, перегорело. Вся боль, вся ярость, все отчаяние, которые копились и давили все эти дни, вырвались наружу одним ядовитым, обжигающим, неконтролируемым потоком.

— Я бы сама убила твоего отца! — выпалила я, и слова повисли в наэлектризованном воздухе, острые, как лезвие бритвы, отравленные всей моей ненавистью. — Если бы была там, я бы помогала Виолетте. Я бы держала его, пока она своим ножом выводила бы на его гнилой коже имя «Льдинка».Я бы отрубила ему голову и член и выбросила их на съедение бродячим собакам. Я бы сняла с него скальп и повесила его на стене в своей гостиной в качестве трофея.

Его лицо изменилось мгновенно. Насмешка исчезла, смытая ледяной, сокрушительной волной. Его глаза, всего секунду назад насмешливые и уверенные, стали узкими, острыми, холодными щелочками, из которых на меня хлынула такая первобытная, бездонная ненависть, что я физически почувствовала ее леденящий холод. Он медленно, как в замедленной съемке, поднялся со стула.

Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на меня. И в этом молчании, в этой ледяной тишине, было куда больше угрозы, чем во всех его предыдущих словах, криках и выстрелах, вместе взятых.

— Может, мне сделать с тобой то же самое? — его шепот был похож на шипение ядовитой кобры. Он медленно, неотрывно глядя на меня, пошел на меня, и с каждым его шагом комната казалась все меньше и теснее. Его рука молниеносно взметнулась и сжала мое горло с такой нечеловеческой, сокрушительной силой, что в ушах зазвенело, а в глазах сразу поплыли темные, пляшущие пятна. Его пальцы впивались в плоть, угрожая раздавить хрящи и перекрыть дыхание навсегда.

Я инстинктивно, обеими руками вцепилась в его железную, неподвижную хватку, пытаясь оторвать ее, но это было бесполезно, как пытаться руками согнуть стальной прут. Вместо того чтобы продолжать бесполезную борьбу, я из последних сил подняла взгляд и впилась глазами в его темные, бездонные, лишенные всякого света зрачки. Я не буду отводить глаз. Не дам ему удовольствия увидеть мой страх. Я умру, глядя ему в лицо.

Он смотрел на меня свысока, с ледяным, почти научным, отстраненным интересом, продолжая сжимать горло. Дыхание стало прерывистым, свистящим, в груди закололо от мучительной нехватки воздуха.

— Знаешь, чем еще славится Испания? — прошептал он, и его губы искривились в подобие улыбки, от которой кровь стыла в жилах. — Черным рынком. Очень разветвленным. И ты, рыжая ведьма, стоишь на нем очень и очень дорого. Рыжая ведьма из клана Скалли... Здесь тебя многие знают. Многие ненавидят. Тебя купят. Не для быстрой, милосердной смерти. О нет. А для того, чтобы поиздеваться. Чтобы помучить всласть. Чтобы растянуть твою агонию на недели, а то и месяцы. Ты станешь игрушкой, развлечением для тех, у кого слишком много денег и слишком мало человечности в душе.

Он продолжал давить. Темнота на краю зрения сгущалась, наползая, как черная пелена, но я изо всех сил, цепляясь за последние остатки сознания, цеплялась за его взгляд, не отрывая от него глаз. Я чувствовала, как мое тело слабеет, как ноги подкашиваются, но дух, вопреки всему, отказывался сдаваться.

— Ты в любом случае сдохнешь, — это уже было не шипение, а похоронный звон. — Просто вопрос времени и стиля.

В этот самый момент, словно посланный самим провидением, в дверь застучали с новой, нечеловеческой, отчаянной силой.

— Босс! — голос за дверью был хриплым, сорванным от спешки и настоящей тревоги. — Это срочно! Максимально! По поводу Скалли. Они в воздухе! Летят к нам. Прямо сейчас!

Валерио замер. Его пальцы на мгновение, едва заметно, ослабили свою смертельную хватку, впуская в мои спазмированные легкие короткий, обжигающий глоток спасительного воздуха. Он не отпустил меня сразу, будто решая в уме, что важнее в данный миг — закончить начатое и устранить угрозу здесь и сейчас или ответить на новый, более масштабный вызов. Наконец, с силой, будто отшвыривая надоевшую игрушку, он оттолкнул меня от себя. Я рухнула на пол, давясь судорожным, хриплым кашлем и жадно, судорожно хватая ртом воздух, который никогда еще не казался таким сладким.

— Значит, твой мужик будет рядом, — проговорил он, выпрямляясь во весь свой гигантский рост. Его взгляд снова был полон той же ледяной, сконцентрированной ярости, но теперь она была направлена в другое русло. — Отлично. Уверяю тебя, Шарлотта, я убью его у тебя на глазах. Это будет мой личный подарок тебе перед тем, как тебя продадут с молотка. Чтобы ты знала, что умираешь в мире, где не осталось ничего твоего.

Он резко развернулся и открыл дверь.

— Анна нет! — крикнул тот же мужчина снаружи, но его голос вдруг оборвался.

Я, все еще лежа на холодном полу, увидела, как сбоку, из-за косяка, мелькнула тень. Жесткий, хлесткий, звонкий звук — шлепок плоти по плоти, от которого даже воздух в комнате дрогнул. Последовал резкий, сдавленный, болезненный выдох, и Валерио непроизвольно, судорожно согнулся пополам, схватившись за пах. Его лицо, всего секунду назад такое холодное и уверенное, исказила гримаса чистейшей, животной, немой боли и ярости.

— Сука... — прошипел он, и в этом одном, хриплом слове было столько концентрированной ненависти, что, казалось, стены комнаты покраснели от нее.

Анна стояла перед ним, вся напряженная, как натянутая тетива, грудь вздымалась от учащенного, прерывистого дыхания. Ее волосы выбились из небрежного хвоста и растрепались, а в ее невероятно голубых глазах плясали чертики ярости, торжества и безумной отваги. Я все поняла. Она дала ему пощечину, но это было лишь отвлекающим маневром, театром. Главный удар, точный, расчетливый и беспощадный, пришелся ниже пояса, в самое уязвимое место мужчины.

Валерио резко, превозмогая боль, выпрямился, его лицо было багровым. Его движение было молниеносным, лишенным всякой логики и сдержанности. Он не стал бить ее в ответ. Он просто схватил ее за волосы, собранные в хвост, и с такой звериной силой рванул на себя и вниз, что она не удержала равновесия и с глухим, костяным стуком упала на пол. Но он не отпустил. Сжимая ее волосы в своем огромном кулаке, он, не глядя на нее, не произнося ни слова, грубо, как тряпку, потащил ее за собой по коридору. Ее тело беспомощно, уродливо волочилось по полированному паркету, не оказывая сопротивления.

Я лежала на холодном, узорчатом полу, слушая, как звук ее волочащегося тела и его тяжелые, яростные шаги затихают в глубине особняка. В горле пылало огнем от его пальцев, каждый вдох давался с болью, но в груди, вопреки всему, вопреки страху и боли, теплился крошечный, упрямый огонек. Они летели. Шон летел за мной. Ад приближался с обеих сторон, с востока и с запада, и мне нужно было найти в себе последние силы, чтобы встретить его. Чтобы выжить. Чтобы однажды рассказать ему все это.