Когда молчит сталь

От лица Шона

Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла так, что мои пальцы онемели, и смотрел в черную, непроглядную бездну за иллюминатором. Там, внизу, в этой сплошной тьме, под слоем облаков, была она. Моя Шарлотта. И каждый километр, пролетаемый нами, отдавался во мне лихорадочным, отчаянным стуком сердца, сливавшимся в одну немую мантру: «Держись. Я уже близко. Я иду».

Мой взгляд, оторвавшись от ночного стекла, упал на Энтони. Он откинулся в своем просторном кресле, поза была расслабленной, почти небрежной, будто он летел на курорт, а не в самое пекло. На его лице, освещенном тусклым светом бра, не было и тени того чудовищного напряжения, что сковало меня и, я видел, Лиама, сидевшего напротив. Но чему удивляться? Это был Энтони Скалли. Холодный, безжалостный расчет для него был такой же привычной броней, как для других — кевларовый жилет.

— Убивать будем по минимуму, — его голос, ровный, спокойный и негромкий, разрезал гул двигателей, прозвучав как приговор моей слепой, животной жажде мести.

Я резко, почти машинально, повернул к нему голову, не веря своим ушам. Рядом Лиам, обычно невозмутимый как скала, фыркнул, и в этом коротком звуке слышалось глухое недоумение и немой протест.

— Что? — вырвалось у меня, и голос сорвался на повышенных, почти визгливых тонах, выдавая всю глубину моего шока. — Почему, черт возьми? Они убили Лукаса! Они держат Шарлотту в каком-то подвале! Мы должны стереть их с лица земли! Каждого! До последнего!

Энтони медленно, словно через силу, перевел на меня свой тяжелый, пронизывающий взгляд. В его глазах не было гнева или раздражения. Была лишь усталая, но абсолютно непоколебимая уверенность полководца, видящего всю шахматную доску целиком, когда его пешки ослеплены яростью и рвутся в самоубийственную атаку.

— Чтобы не заваривать ту же кашу, что была с Льдинкой, — ответил он, и его тон был плоским и не допускающим возражений, как удар гильотины. — Мы не будем устраивать тотальную бойню. Убьем ровно столько, чтобы проложить дорогу. Вытащим Шарлотту. И смотаемся. Быстро. Чисто. Без лишнего шума.

— Но если они... — начал Лиам, его лицо было напряжено до предела, челюсти сжаты, кулаки лежали на коленях плотными буграми. Он горел тем же адским огнем, что и я.

— Без «если» и без «но»! — голос Энтони не повысился ни на децибел, но в нем внезапно зазвенела закаленная сталь, заставившая даже меня, охваченного безумием, внутренне съежиться. — Я сказал — по минимуму. Вы, черт возьми, все мне еще живыми нужны. Эта война не закончится одним штурмом. И я не собираюсь хоронить своих лучших бойцов в проклятой испанской земле из-за вашего мальчишеского желания устроить кровавую баню. Мы приходим за своей. И уходим. Всё. Точка.

Он откинулся на спинку кресла, снова уходя в себя, явно считая разговор исчерпанным и не подлежащим обсуждению. Я смотрел на его профиль, освещенный синевой приборной панели, и адская, противоречивая смесь из ярости, горькой обиды и, как это ни парадоксально, безоговорочного доверия, терзала меня изнутри, как серная кислота. Он был прав. Где-то в глубине остывающего разума я понимал, что он прав. Но каждая клетка моего тела, каждая капля крови, пропитанная болью, кричала о мести. О необходимости сделать так, чтобы эти твари почувствовали хотя бы тень, лишь отголосок той всесжигающей агонии, что выжгла мою душу дотла.

Я снова сжал кулаки до хруста и уставился в непроглядную тьму за окном. Мы летели за Шарлоттой. Мы были ближе, чем когда-либо. Но теперь я с леденящей ясностью понимал — возвращение домой будет для меня не концом кошмара, а лишь началом новой, еще более изощренной пытки — пытки незавершенной местью. Пытки знанием, что те, кто отнял у меня все, все еще дышат.

От лица Шарлотты

Грубые, мозолистые руки впились в мои плечи, с силой отрывая от холодного, узорчатого паркета. Инстинкт, древний и заглушающий голос разума, заставил меня забиться, затрепыхаться в их цепкой хватке, как раненная птица в силке. Ноги сами по себе выбрыкивались, пытаясь найти опору, нанести хоть какой-то удар, причинить боль.

— Да блять, успокойся, стерва! — раздался над самым моим ухом сиплый, прокуренный до хрипоты крик, знакомый до тошноты.

Я заставила себя поднять тяжелую голову. И увидела его. Тот самый. Со шрамом. Его лицо, навсегда обезображенное уродливым рубцом, пересекающим щеку, казалось, было создано для выражения лишь одной эмоции — злобного, тупого презрения. А рядом — другой. Тот, чьего лица я не видела тогда, в том кромешном аду, но чье присутствие, чью темную энергию я ощущала кожей. Тот, чья пуля, короткая и сухая, навсегда оборвала тихую песню жизни моего Лукаса.

Волна чистой, белой, обжигающей ненависти накатила на меня с такой сокрушительной силой, что на мгновение перехватило дыхание. Но вместе с ней пришло и странное, ледяное, кристально ясное осознание. Пока они тащили меня по коридору, моя правая рука болталась на уровне бедра того, что со шрамом. На его поясе, в стылой, потертой кобуре, угадывался тяжелый, угрожающий контур пистолета. Одно резкое движение, один отчаянный рывок — и холодная сталь могла бы оказаться в моей руке.

Но что тогда? Я никогда в жизни не держала оружия. Шон как-то, полушутя, пытался показать основы, но я отнекивалась, боялась даже прикоснуться к этому символу его темного мира. Пуля могла уйти в потолок, в стену, куда угодно, но не в цель. Или они вырвут его у меня и пристрелят на месте как бешеную собаку. Это был бы быстрый конец. Чистый и простой. Но это был бы конец. А я должна была дождаться Шона. Должна была увидеть, как эти твари получат по заслугам. Должна была рассказать ему все.

Я перестала сопротивляться. Сознательно. Мое тело обмякло, стало тяжелым, податливым и безвольно повисло в их руках. Они, удивленно и с облегчением хмыкнув, продолжили тащить меня по бесконечному коридору, решив, что я окончательно сломалась, что во мне погас последний огонек. Но мои глаза, скользящие по ним из-под опущенных ресниц, были живы и остро, до боли, внимательны. Я искала. Выискивала малейшую слабину, любой просчет. Пистолеты, пистолеты... Они были у всех на поясах. А нож? Разве у таких, как они, не должно быть ножей? Орудия для тихой, личной работы.

Меня волокли куда-то, в новую неизвестность, которая пугала куда больше самой смерти. И вдруг тот, что со шрамом, на ходу остановился, чтобы поправить сползшие на бедрах штаны. Он отвлекся на секунду, его хватка на моем плече ослабла, его внимание переключилось на бытовую мелочь.

И я увидела.

На его поясе, сбоку, в простом, но прочном кожаном чехле, лежало оно. Лезвие. Не длинное, изящное, а с широким, уверенным, рабочим клинком. Рукоять из черного, шершавого, не скользящего в руке материала. Оно лежало там, такое простое, такое смертоносное, такое возможное.

Это был не пистолет, стреляющий в неизвестность и требующий навыка. Это был инструмент. Инструмент тихой, личной, интимной расправы. Тот, что требует не умения стрелять, а только двух вещей — ярости и отчаяния. А их у меня было с избытком, с горкой, переливающейся через край.

Сердце заколотилось в груди уже не от страха, а от темного, запретного предвкушения. Я снова опустила голову, притворяясь окончательно сломленной, но краем глаза, как ястреб, не отпускала тот чехол. Он был так близко. Казалось, протяни руку — и холодная, живая сталь ляжет в мою ладонь, став продолжением моей боли и ненависти. Теперь нужно было только дождаться момента. Идеального, единственного момента.

Они тащили меня вниз по широкой мраморной лестнице, их грубые руки впивались в мои руки, а ступени молчаливо, одна за другой, уходили под ноги. Голова была опущена, волосы скрывали лицо — идеальная маска покорности и слома. Но внутри все горело адским пламенем. Адреналин пенился в крови, зрение сузилось до туннеля, в центре которого был только один объект — шершавая рукоять ножа у того, что со шрамом.

Мы были одни. Только мы трое и гулкая, пустынная лестничная клетка. Это был тот самый момент. Другого шанса могло и не быть.

Тот, что убил Лукаса, был впереди, спускаясь на пол-этажа ниже, его спина была к нам. Тот, со шрамом, держал меня сзади, его внимание на мгновение окончательно ослабло — он смотрел вниз, на своего напарника, что-то бормоча себе под нос.

И я рванулась.

Это не было обдуманным, взвешенным решением. Это был спонтанный взрыв. Взрыв всей накопленной боли, ярости, унижения и отчаяния, что копились все эти бесконечные дни. Моя свободная рука, согнутая в локте, с силой, на которую я сама не знала себя способной, рванулась назад, в пах тому, что со шрамом. Удар пришелся точно, с глухим, мягким, отвратительным звуком, от которого он издал резкий, захлебывающийся стон, больше похожий на всхлип, и инстинктивно, рефлекторно отпустил меня, схватившись обеими руками за пораженное место.

Не теряя ни доли секунды, не думая ни о чем, я, как угорь, извернулась в его ослабевшей хватке. Моя рука метнулась к его поясу. Пальцы нащупали шершавую, ребристую рукоять. Одним яростным, отчаянным рывком я выдернула нож. Сталь блеснула в тусклом свете лестничной клетки тусклой, смертоносной полоской.

Тот, что был впереди, обернулся на звук. Его глаза, привыкшие видеть лишь покорность и животный страх, расширились от чистого, немого шока. Он увидел не пленную, затравленную женщину. Он увидел фурию. Воплощение материнской мести, поднявшейся из самого ада. Я уже не думала. Не рассчитывала. Мною двигала слепая, всепоглощающая, первобытная ярость. С низким, хриплым криком, вырвавшимся из самой глубины растерзанной души, я бросилась на него. Он инстинктивно поднял руки, пытаясь закрыться, но было поздно.

Я замахнулась и с силой, о которой сама не подозревала, воткнула клинок ему в шею, чуть ниже уха. Раздался странный, влажный, хлюпающий звук, как будто режут спелый плод. Его глаза, все еще полные непонимания и удивления, буквально выкатились из орбит. Он захрипел, из проколотой горла хлынула алая, горячая струя, забрызгав мне лицо, губы, руки. Теплая, липкая, с резким, медным запахом. Он попытался что-то сказать, схватился за шею, но его пальцы лишь бессильно скользнули по рукояти ножа, торчавшей из его глотки.

— Это тебе за моего сына, сука. Гори в аду.

Он медленно, как подкошенный, осел на колени, а потом грузно, нелепо рухнул на ступени, издавая булькающие, предсмертные хрипы, его тело судорожно дергалось.

Я стояла над ним, тяжело и прерывисто дыша, с окровавленным ножом в руке, с лицом и руками, залитыми его жизнью. В ушах стоял оглушительный звон, мир вокруг плыл и колебался. Но впервые за все эти бесконечные дни и ночи адской тьмы, унижений и горя, я не чувствовала себя жертвой. Я чувствовала, как по моим жилам течет не страх, а ярость. Густая, черная, как деготь. И это чувство было страшнее и сильнее всего, что я знала до этого.

— Вот сука! — позади меня вырвался хриплый, пропитанный болью и лютой яростью выдох. — Мразота гребаная!

Прежде чем я успела опомниться, прийти в себя, он, тот самый со шрамом, превозмогая свою травму, накинулся на меня сзади. Его вес, тяжелый и неуклюжий, обрушился на меня, и мы, сцепившись, полетели вниз по лестнице. Мир превратился в оглушительную, болезненную карусель. Ступени с жестокой, безразличной последовательностью впивались в спину, в бока, в затылок. Глухой хруст, который донесся откуда-то из глубины моего тела, заставил сердце упасть — казалось, позвоночник вот-вот не выдержит и разлетится на осколки. Но инстинкт самосохранения, оказался сильнее боли. Моя нога, цепляясь за все подряд, нащупала упор на одной из ступеней, и я судорожно, всеми силами затормозила, не скатившись до самого низа.

Боль пронзила все тело острой, раскаленной иглой, но адреналин, как мощный наркотик, заглушал ее, оставляя лишь звенящую пустоту. Я не думала. Я действовала. Откатившись от него, я быстро, почти на четвереньках, взобралась обратно по лестнице, к тому, что осталось от убийцы моего сына. Мои пальцы, липкие и скользкие от его крови, нащупали холодную, твердую сталь пистолета на его поясе. Я выдернула оружие. Оно было неожиданно тяжелым.

Была не была. Иного выхода не было.

В голове, как вспышка, пронеслись обрывочные, давно забытые воспоминания. Шон. Его спокойные, уверенные руки, обнимающие меня сзади, его голос, тихий и настойчивый, показывающий мне что-то на похожем пистолете...

«Предохранитель, Шарлотта. Всегда сначала снимай предохранитель. Видишь этот маленький рычажок? Пальчик сюда». Его голос был таким ясным, таким близким, будто он стоял прямо за моей спиной, дыша мне в шею.

Дрожащими, запятнанными кровью, но невероятно решительными пальцами я нащупала маленький, туго ходящий рычажок. Щелчок прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине лестницы. И в этот самый момент тот, со шрамом, уже поднялся, его собственный пистолет был направлен на меня. Его лицо, искаженное гримасой ненависти, боли и изумления, было последним, что я увидела, прежде чем инстинктивно, закрыв глаза, нажала на спусковой крючок.

Грохот выстрела оглушил меня, вдавив в временную глухоту. Отдача, дикая, неожиданная и грубая, больно ударила по запястью, чуть не вырвав пистолет из ослабевших рук, но я судорожно вцепилась в него, удержав. Едкий дым заструился из дула, застилая взгляд.

Он замер на месте, как вкопанный. На его лбу, прямо между глаз, там, где должна была быть мысль, красовалась маленькая, аккуратная алая точка. Его взгляд, еще секунду назад полный дикой ярости, стал пустым, остекленевшим и ничего не выражающим. Он беззвучно, как мешок с костями, рухнул на спину и, как тряпичная кукла, неуклюже скатился на несколько ступеней ниже, оставляя за собой широкий, алый след.

Тишина.

Глубокая, оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь шипением в ушах и прерывистым, свистящим звуком моего собственного дыхания.

И тогда из моей груди вырвался звук, не поддающийся описанию — нечто среднее между истерическим смехом и надрывным, беззвучным рыданием. Это был смех чистого шока, ужаса перед самой собой и горького, болезненного, ядовитого торжества. Я только что убила двух людей. Своими руками. Осознание этого обрушилось на меня тяжелым, ледяным, удушающим грузом. Мои руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, по всему телу пробежала нервная, судорожная волна.

Не время! Сейчас не время для этого!

Я заставила себя двигаться, оттолкнувшись от ужаса. Запрыгнув через еще дергающееся тело на лестнице, я взбежала наверх и ворвалась в первую же попавшуюся на глаза дверь, с силой захлопнув ее за собой. Сердце колотилось так бешено, так громко, что, казалось, его стук разносится по всему особняку. Взглядом, беглым и паническим, я оценила обстановку. Кабинет? Гостевая? Неважно. В углу стоял массивный, темный, старинный комод. Он выглядел чудовищно тяжелым, но страх и адреналин придавали силы. Упираясь плечом и собрав всю свою волю в кулак, я сдвинула его, ворча и плача от напряжения, пока он не встал наглухо, забаррикадировав дверь.

Я отступила на шаг, переводя дух, чувствуя, как подкашиваются ноги. Комната стала моей крепостью. Хрупкой, временной, отчаянной, но моей. Единственным убежищем, где можно было хоть на минуту остановиться, чтобы попытаться осознать, что же я только что совершила, и решить, что делать дальше. Запертая в четырех стенах, с окровавленным пистолетом в руке и тяжестью двух отнятых жизней на душе.

Адреналин, что секунду назад горел в жилах яростным, спасительным пламенем, внезапно угас, оставив после себя лишь леденящую, зияющую пустоту и предательскую дрожь в коленях. Я отшатнулась от забаррикадированной двери, и ноги сами понесли меня к единственному источнику света и возможного спасения — к большому, панорамному окну.

Я подбежала к нему, вцепившись пальцами в холодный, полированный подоконник, и жадно, отчаянно вгляделась в простирающийся за ним мир. Ухоженный, погруженный в вечерние сумерки сад, освещенный золотым закатным солнцем, безлюдные, аккуратные дорожки, высокая, неприступная ограда вдали. И ни души. Ни знакомых лиц, ни черных, стремительных внедорожников Скалли, ни спасительного, родного силуэта Шона, который должен был уже быть здесь, должен был разнести эту проклятую виллу до основания, как он обещал когда-то в своем тихом, уверенном голосе.

— Пожалуйста, — беззвучно шептали мои пересохшие, в чужой крови, губы, а в голове стучала одна и та же, как молоток, отчаянная мольба. — Поскорее. О, Боже, пожалуйста, поскорее.

Но двор оставался пустынным, безмятежным и невероятно спокойным, как красивая, но мертвая картина. Эта тишина и умиротворяющий покой были злее любой открытой угрозы. Они кричали о моем одиночестве, о том, что я одна в самом сердце логова врага, с двумя трупами за спиной и пистолетом, который вдруг показался таким невероятно тяжелым и бесполезным.

И тогда новая волна, на этот раз не ярости, а той самой, вытесненной на время боли, накрыла меня с головой. Боль от потери Лукаса, острая и свежая, как будто это случилось вчера. Боль от унижений, от прикосновений чужих рук, от запаха страха и собственного бессилия. Боль от осознания того, во что я превратилась, во что меня превратили. То, что я чувствовала, было больше, чем горе. Это было всепоглощающее, безысходное отчаяние, разъедающее душу, как кислота.

Слёзы хлынули ручьем, горячие, соленые и горькие, оставляя чистые, размытые полосы на моем лице, испачканном пылью, потом и чужой кровью. Я не пыталась их сдержать. Не было сил. Не было смысла. Я просто стояла, прижавшись лбом к холодному, безразличному стеклу, и плакала. Тихими, надрывными, сдавленными рыданиями, от которых содрогалась вся грудь и перехватывало дыхание.

— Пожалуйста... — это был уже не шепот, а сдавленный, разбитый стон, обращенный к пустоте за окном, к багровеющему небу, к кому угодно, кто мог бы услышать. — Пожалуйста, пусть они уже будут здесь. Я не могу больше. Я не могу одна...

Каждая секунда ожидания растягивалась в мучительную, унизительную вечность, наполненную лишь гулом собственного сердца и призрачными, враждебными звуками, которые чудились за дверью. Я была загнанным, загнанным в угол зверем, устроившим себе временную, хрупкую клетку. И единственной надеждой, последней соломинкой, теперь был тот, кто должен был прийти извне, из большого мира, и разбить эту клетку на осколки.

За толстой, дубовой дверью внезапно, как взрыв, поднялась суматоха. Приглушенные, но яростные, перекрывающие друг друга голоса, тяжелые, торопливые, дробные шаги, которые казались совсем близко, прямо за преградой. Я замерла, прижавшись спиной к холодной стене рядом с дверью, стараясь не дышать, сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук эхом отдается по всей комнате и его слышно даже сквозь массивную древесину.

— Твою мать! — раздался оглушительный, хриплый, полный неподдельной ярости крик, от которого по моей коже побежали ледяные мурашки. — Эта рыжая сука сбежала. Идиоты. Кто её, блять, отпустил?!

Я узнала этот голос сразу, безошибочно. Ренато. Его слепая, тупая ненависть была таким же знакомым и неизменным ориентиром в этом аду, как и стены моей первой клетки.

— Успокойся, Ренато, — ответил другой, более молодой, циничный и развязный голос. В нем слышалась какая-то странная, почти злорадная усмешка, будто его забавляла эта ситуация. — Куда она денется? Вся территория на замке. Как мышь в мышеловке.

— Она двух наших завалила, придурок! В шею и в лоб,— завопил Ренато, и в его крике слышалось уже не только бешенство, но и нотка какого-то животного, суеверного страха. — Немедленно доложите боссу. Пусть отдаёт приказ на полный обыск. Перевернуть всё к хуям.

— Босс... Не может сейчас, — тот же молодой голос ответил с преувеличенной, язвительной небрежностью. — Он, скажем так, занят. У него в приоритете сейчас наша русская проблемка. Устраняет последствия непослушания. Лично. — В его тоне сквозило откровенное, почти сладострастное удовольствие от того, что он является носителем такой информации.

Мысль об Анне, о том, что с ней сейчас делает Валерио, пронзила меня острой, жгучей болью, смешанной с гнетущим чувством вины. Она была здесь, в этом аду, из-за меня. Ради меня.

— Заткнись, ублюдок! — рявкнул Ренато, и я почти физически представила, как он набрасывается на того парня, хватая его за грудки. — Мне плевать, кто там у него в «приоритете». Эта Скалли только что устроила бойню на нашей лестнице. Ладно... — он тяжело, с присвистом вздохнул. — Поднимай всех. Обыскать каждый сантиметр этого дома. Каждый чулан, каждый чердак, каждую кладовку. Она здесь. И мы её найдем.

Шаги за дверью застучали, удаляясь, разносясь эхом по коридору, но их звук, полный злобы и непреклонной решимости, еще долго висел в спертом воздухе комнаты. Они знали, что я здесь. Они искали меня. И мое маленькое, отчаянное убежище внезапно превратилось из крепости в самую настоящую, смертельную ловушку.