Когда молчит сталь

От лица Шарлотты

Время в заточении текло по-иному, измеряясь не минутами, а ударами сердца и нарастающим, как прилив, гулом голосов за дверью. Суета снаружи из тревожного ропота перерастала в хаотичную, злую какофонию.

Я снова подбежала к окну, впиваясь взглядом в землю внизу, в угасающие краски сада. Второй этаж. Высота была внушительной, пугающей. Можно попробовать прыгнуть, — пронеслась в голове отчаянная, безумная мысль. Но холодный, выстраданный рассудок тут же нарисовал жуткую, предельно ясную картину: хруст костей, вывихнутая, неестественно выгнутая лодыжка, и я, беспомощная, ползущая по земле, легкая добыча для псов Ренато. Нет. Это был шаг в никуда, на который можно было пойти, только если другого выбора не останется вовсе.

И в этот момент, сквозь общий гул криков и бегущих шагов, до меня донесся едва различимый, но чужеродный звук. Не грубый стук, а тихое, настойчивое, постукивающее царапанье по дереву, будто скреблась мышь или кто-то подавал знак.

— Шарлотта, это я, Анна, — донесся сдавленный, но абсолютно узнаваемый шепот.

Сердце ёкнуло, замерло на мгновение, а потом забилось с удвоенной силой. Откуда она знает, где я? Как нашла? И главное — почему? Ведь ее должны были держать где-то под замком, «устранять последствия непослушания» после той сцены с Валерио.

— Пусти, — снова прошептала она, и в ее голосе слышалась не просьба, а требование, рожденное чистым, неразбавленным отчаянием.

— Ты же была у Валерио... — выдохнула я, прижимаясь губами к шершавой поверхности двери. Мысль о том, что ее могли сломать, вынудить стать приманкой, или, что хуже, что это сам Валерио проверяет мою бдительность, мелькнула в голове ледяной иглой.

— Была, — коротко и жестко, без единой нотки сожаления, подтвердила она. — Но сейчас уже нет. Пусти меня, черт возьми, сейчас же!

В ее сдавленном шепоте не было ни капли лжи или колебаний. Была только знакомая, стальная ярость и та самая решимость, что заставила ее когда-то спуститься в мой подвал. Я, не раздумывая больше ни секунды, с силой уперлась плечом в массивный комод и, скрипя зубами от напряжения, отодвинула его ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель протиснулась ее фигура. Она вскользь, как тень, проскочила внутрь и, не теряя ни мгновения, с той же яростью помогла мне с оглушительным грохотом задвинуть тяжелую мебель на место, наглухо запечатав нас обеих в этой комнате.

Я обернулась, чтобы посмотреть на нее, и дыхание перехватило. Она была вся взъерошенная, темные волосы выбились из небрежного хвоста и растрепались, на левой, идеально очерченной скуле красовался свежий синяк, а в ее невероятно голубых, ясных глазах горел огонь, который, казалось, был ярче и неугасимее любого страха или боли.

— Так, — она тяжело, с присвистом вздохнула, опираясь руками о колени, и ее острый взгляд метнулся по комнате, выискивая, оценивая. — Слушай, у нас мало времени. Им сейчас не до тебя.

— Почему? — выдохнула я, все еще не веря в эту внезапную, необъяснимую передышку в самом центре ада.

Анна выпрямилась, расправила плечи.

— Потому что Скалли, твои Скалли, только что вступили на территорию Испании. Похоже, твой мужчина и его веселая компания решили не ждать официального приглашения.

Наконец-то.

Эти слова отозвались во мне не просто облегчением, а глухим, всесокрушающим, ликующим ударом, от которого подкосились ноги. Они приехали. Шон был здесь. Где-то совсем рядом. Его ярость, его боль, его любовь — все это было уже на этой земле, дышало этим же воздухом.

— Я тебе помогу спуститься, — Анна уже действовала, ее энергия была заразительной. Она рыскала по комнате, распахивая дверцы шкафов, срывая с полок груды белья. — Быстро, ищем все, что можно связать. Простыни, покрывала, скатерти, хуй пойми что! Сделаем канат. Ты спустишься через окно в сад, а я отвлеку их.

Я смотрела на нее, на эту загадочную, неистовую девушку, которая сама была пленницей в этом аду, купленной и сломленной, но сейчас, в этот миг, рисковала абсолютно всем, всем, что у нее еще оставалось, чтобы спасти меня. В ее поступке, в этой яростной самоотверженности, была та же безумная, святая храбрость, что когда-то была в Виолетте. История, казалось, заворачивала порочный круг, но на этот раз, силой ее воли, у нее мог быть другой, единственно верный конец.

— Почему? — снова, как заведенная, вырвалось у меня, пока я присоединялась к ней, срывая шелковые, скользкие простыни с огромной кровати. — Почему ты это делаешь? Они убьют тебя.

— Потому что иначе они убьют в тебе всё, что осталось человеческого, — она резко, почти грубо, повернулась ко мне. — А я не могу на это смотреть. Не могу. Теперь помогай и не трать драгоценное время на дурацкие вопросы.

Мы работали молча, лихорадочно, связывая углы простыней, покрывал и скатертей самыми прочными узлами, какие только могли придумать, создавая хрупкую, ненадежную, но единственную нить к свободе, что должна была свисать из окна в объятия неизвестности.

Последний узел был затянут с такой отчаянной силой, что пальцы онемели и побелели. Наш импровизированный канат. Анна, присев на корточки, с силой, не оставляющей сомнений, намертво привязала его к массивной не сдвигаемой с места трубе в углу комнаты. Она дернула его изо всех сил, проверяя каждое соединение, каждую петлю. Тряпичная веревка натянулась, заскрипела, издала звук рвущейся ткани, но выдержала.

— Слушай внимательно, — ее голос был быстрым, низким и невероятно четким, как команда офицера перед самым опасным броском. — Спустишься — и не беги сразу вперед, как заяц, куда глаза глядят. Это ловушка. Иди налево. Там, за этими ебучими кипарисами, лежат старые гранитные плиты, с прошлой перестройки. Через них, как по лестнице, можно перебраться, они вплотную к забору. Как перелезешь — беги по дороге. Не оглядывайся. Не останавливайся ни на секунду. Охрана сейчас вся на взводе, но они кучкуются у кабинета Валерио, ждут команд, как стадо баранов.

Я кивала, впитывая каждое слово, каждую интонацию, как утопающий — воздух. Карта моего спасения, мой единственный шанс, выжигалась в моем сознании огненными буквами: окно, лево, камни, забор, дорога.

— Я останусь здесь и отвлеку их, — она выдохнула, и в ее глазах, на мгновение, мелькнула тень, быстрая, как вспышка, но я ее поймала. — Крикну, что видела, как ты прячешься в одной из дальних комнат на восточном крыле. Они не сразу побегут проверять, будут сомневаться, но я приковаю к себе их внимание. Перепалка, скандал. Это даст тебе драгоценные минуты.

Она резко подошла к окну, с силой распахнула его настежь. Ночной воздух, прохладный, пахнущий олеандрами, пыльцой и далекой, манящей свободой, ворвался в душную комнату. Она выбросила канат в темноту. Тряпичная лестница качнулась, извилась и повисла, не доставая до земли всего полтора-два метра.

— Теперь лезь. Быстро. Торопись! — ее шепот превратился в сдавленный, но яростный, не терпящий возражений призыв.

Я схватилась за холодную деревянную раму и уже собиралась перекинуть ногу через подоконник, ощущая ледяной ветерок на коже, но обернулась в последний раз. Наша с ней жизнь, ее жертва, наша странная, мгновенная связь — все это требовало какого-то слова, жеста, чего-то большего, чем это молчаливое бегство.

— А ты? — прошептала я, и голос мой дрогнул, предательски сдавшись. — Иди со мной.  Давай вместе. Они примут тебя, я обещаю. Я всё объясню. Мы вдвоем...

— НЕТ! — ее ответ был резким, как удар хлыста, и абсолютно окончательным. В ее глазах не было и тени страха или сомнения, только горькая, выстраданная решимость. — Рыжулик, хватит нести хуйню. Двигай свою задницу, пока не поздно. Я свое дело знаю. И свое место.

Больше не было времени на уговоры, на споры. Ее жертва была ее сознательным, добровольным выбором, и оспаривать его сейчас, в этот последний миг, значило обесценить его.

Я перекинула ногу через подоконник, ощущая шершавую краску под коленкой. Сердце бешено колотилось, в висках стучала горячая, густая кровь. Я крепко, до побеления костяшек, обхватила ладонями грубую, пеструю ткань каната и начала спускаться.

Пальцы горели, простыни растягивались и скрипели, угрожающе потрескивая под моим весом, каждое движение, каждый перехват руками отдавался огненной болью в натянутых до предела мышцах плеч и спины. Я не смотрела вниз, в черную бездну, только на стену перед собой, на шершавую штукатурку, отчаянно цепляясь за эту хрупкую, ненадежную нить, что отделяла меня от свободы или от мучительного падения.

Ноги наконец коснулись земли — сначала неуверенно, а потом с твердой, желанной опорой. Адреналин, жгучий, стремительный и всепобеждающий, взыграл в крови с новой, невероятной силой. Я не оглядывалась, не проверяла, не долетел ли до кого-то звук моего приземления, не смотрела на освещенные окна особняка. В голове стучал только один приказ, отданный голосом Анны, ставший теперь голосом моего собственного инстинкта:

«Беги. Не оглядывайся».

Я рванула налево, в сторону от парадного, ослепительно освещенного фасада, вглубь спасительной, густой темноты сада. Ноги, еще слабые и дрожащие от долгой неволи, нашли скрытые резервы, они несли меня по мягкой, прохладной земле, обходя колючие кусты, чей сладкий, дурманящий аромат казался сейчас чужим и враждебным. И вот они — огромные, шершавые, покрытые мхом плиты из песчаника, сложенные в хаотичную, неприступную на вид груду, как гигантские кости доисторического чудовища. Стройка, о которой она говорила. Мой алтарь спасения.

Без раздумий, на одном лишь животном, слепом порыве, я подбежала к самой высокой плите, оттолкнулась от земли и забралась на нее. Руки сами нашли выступы, ноги — упор. Сверху открылся вид на массивный, темный каменный забор. Он казался последней, непреодолимой преградой, крепостной стеной, но сейчас он был моей единственной целью.

Я сделала последний, отчаянный рывок, оттолкнулась от шершавой поверхности плиты и вцепилась пальцами в холодный, неровный камень ограды. Я карабкалась, как зверь, цепляясь за малейшие неровности, чувствуя, как мышцы рук и плеч горят огнем, вот-вот откажут. Вот одна нога перекинута через верх. Потом вторая, с неловким, болезненным усилием. Я перекатилась через ограду, не думая о высоте, не думая ни о чем, кроме следующего шага, и спрыгнула на землю по ту сторону.

Удар от падения отдался во всем теле, больно отозвавшись в коленях и щиколотках, но я даже не почувствовала ее, не обратила внимания. Я была по ту сторону. Свобода. Сырая, темная, пахнущая асфальтом, пылью и полынью, билась в такт моему бешеному сердцу, обжигала легкие.

И я побежала. По темной, пустынной, уходящей в никуда дороге, что петляла прочь от этого проклятого места. Ноги сами находили ритм, выжимая из последних, казалось бы, исчерпанных сил невероятную, птичью скорость. Ветер свистел в ушах, сбивая дыхание, но я не сбавляла темпа, не оглядывалась.

«Господи, пожалуйста... — молилась я про себя, и каждая мысль, каждое биение сердца было обращено к тем, кто должен был быть сейчас рядом. — Пусть они уже здесь. Пусть я сейчас побегу им навстречу. Пожалуйста... Пусть это кончится.»

Я бежала, оставляя позади особняк.Я бежала от Анны, чью жертву, чье мужество я теперь буду нести в своем сердце, как незаживающую рану и как самый главный долг. Я бежала к надежде. К Шону. К жизни, которая, казалось, была уже так близко.

От лица Шона

Испанский ночной воздух, ворвавшийся в салон после герметичной тишины самолета, обжег легкие — не привычным выхлопным смогом Нью-Йорка, а густой, чуждой смесью морской соли, нагретой за день земли, пыльцы и цветущих олеандров. Он был другим. Враждебным. Каждый вдох напоминал: мы на вражеской территории. Чужой земле, пропитанной ненавистью к нам.

Внизу, освещенные тусклым, желтоватым светом аэродромных фонарей, ждали машины и люди. Много людей. Лючио Манфреди. Рядом, чуть поодаль, — бойцы Каспера Риццо.

Мы с Энтони сошли на землю. Подошли к ним. Рукопожатия были краткими, до боли крепкими, молчаливыми. Никаких лишних слов, улыбок, формальностей. Время для всего этого прошло. Осталась только голая, готовая к бою решимость.

— Думаю, тянуть не надо, — голос Энтони прозвучал ровно, без тени сомнения или волнения, но в его глубине, как отдаленный гром, слышалось низкое, мощное гудение готовности к бою, к схватке. — Выдвигаемся.

Лючио, поправляя в зубах толстую, недогоревшую сигару, бросил короткий, оценивающий взгляд в сторону темной взлетной полосы.

— Лоренцо не будет? — спросил он.

— Нет, — ответил Энтони, его взгляд был устремлен куда-то далеко, в темноту за пределами аэродрома. — Не сможет, но его люди уже в деле. Работают на подступах, обеспечивают коридор. Этого достаточно.

Он не стал говорить больше. Повернулся и решительным, быстрым шагом направился к головному, черному, как сажа, внедорожнику. Его движение было безмолвным, но абсолютно понятным сигналом для всех. Все остальные, как части одного, отлаженного смертоносного механизма, начали рассаживаться по остальным машинам. Двери захлопывались с глухими, финальными щелчками, звучавшими как затворы винтовок.

Они держат ее там. В том же самом, проклятом особняке. В том же самом месте, где пытали и ломали Виолетту. История, казалось, заворачивала порочный, бесконечный круг, но на этот раз мы войдем в него не как жертвы, а как карающий меч. Мы вырвем ее оттуда. Мы разорвем этот круг.

Я сел на пассажирское сиденье, кулаки сжались на коленях. Моторы взревели, и весь кортеж, как темный, единый организм, тронулся с места, плавно набирая скорость, вырываясь из зоны приземления и устремляясь в густую, непроглядную испанскую ночь.

«Шарлотта, — мысль пронеслась в голове, горячая, острая и режущая, как обломок стекла. — Держись. Всего чуть-чуть. Я уже в пути. Я уже здесь. Я заберу тебя. Или сгорю в этом аду, пытаясь.»

Гул мощного двигателя заполнял салон, но не мог заглушить другой, внутренний гул — навязчивый, яростный, неумолимый ритм, выстукивающий в висках одно-единственное, всепоглощающее слово: месть. Я смотрел в темное, как смоль, окно, но видел не мелькающие огни придорожных столбов, а лицо Лукаса. Его беззубую, солнечную улыбку, его доверчивые глаза. И лицо Шарлотты, искаженное ужасом и непониманием.

— Шон.

Голос Энтони прозвучал негромко, но с той властной, пронизывающей интонацией, что прорезала любой шум, любой гул и любое внутреннее смятение. Я медленно, будто через силу, повернул к нему голову. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидел редкую, сложную смесь — глубочайшее понимание всей моей боли и одновременно — непреклонную, стальную волю лидера, не позволяющую этой боли разрушить все.

— Я вижу, что у тебя в голове, — продолжил он, его слова падали тяжело и четко, как капли раскаленного металла, высекающие искру на камне. — И я тебе говорю, как твой Босс и как человек, который тоже терял близких и знает, каково это... На данный момент — никакой самодеятельности. Никакой слепой, бессмысленной мести. Понятно?

Во мне все взбунтовалось, взорвалось. Кровь закипела, сжимая горло, подступая к глазам горячей, соленой волной.

— Они убили моего сына, Энтони! — вырвалось у меня, и голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот, полный такой невыносимой, животной боли, что, казалось, она вот-вот разорвет меня изнутри. — Они держат мою Шарлотту в каком-то подвале, в аду! И ты говоришь мне забыть о мести?! Выбросить это из головы?!

— Я не говорю забыть, — его голос не повысился ни на йоту. — Я говорю — отложить. Я понимаю твою боль. Поверь, я знаю, каково это. Но если ты сейчас, ослепленный яростью, ринешься сломя голову, как бык на красную тряпку, ты получишь не месть. Ты получишь пулю. В лучшем случае. В худшем — мы потеряем Шарлотту навсегда. Навсегда, Шон. Ты хочешь этого? Чтобы она погибла там, в этом аду, потому что ты не смог совладать со своими эмоциями на финишной прямой?

Его слова вонзились в меня, как раскаленные ножи, обжигая и причиняя невыносимую, но трезвую боль.

Черт возьми, он был чертовски прав. Но эта горькая, отрезвляющая правда была горше любого яда, унизительнее любого поражения.

— Хорошо... — это слово далось мне невероятной, мучительной ценой. Оно было горьким, как пепел, и тяжелым, как свинцовое надгробие на могиле моих чувств. — Хорошо. Без мести. Пока.

— Пока, — твердо, без тени сомнения, подтвердил Энтони. — Сначала — Шарлотта. Ее безопасность, ее жизнь — наш единственный и главный приоритет.

Я кивнул, коротко и резко, снова отвернувшись к темному окну. Ярость никуда не делась. Она не испарилась. Она лишь сжалась в плотный, раскаленный докрасна, сжимающийся шар в самой глубине моей груди, готовый в любой, самый неожиданный момент взорваться сокрушительным фейерверком насилия. Но сейчас ее нужно было держать. Держать в ежовых рукавицах, в стальных тисках воли. Ради нее. Ради Шарлотты. Чтобы однажды, когда все это закончится, я мог смотреть ей в глаза, не отводя взгляда.

От лица Шарлотты

Ноги горели огнем, каждый вдох рвал легкие на части, горло пересохло и саднило. Я бежала, не разбирая дороги, повинуясь лишь одному, базовому инстинкту — бежать. Бежать как можно дальше и быстрее от этого места. Сумерки окончательно сгустились, сиренево-багровый закат быстро уступал место бархатной, глубокой, почти черной синеве ночи. Вокруг, вдали от дороги, царила пугающая, гробовая деревенская тишина, нарушаемая лишь оглушительным, монотонным треском цикад и моим собственным, тяжелым, свистящим дыханием.

И тогда я их услышала. Сначала — отдаленный, низкий гул, похожий на рой разъяренных, гигантских шершней. Он был едва слышен, но от этого лишь страшнее. Затем он нарастал, приближаясь, превращаясь в четкий, мощный, неумолимый рев множества моторов. Я замерла на месте, сердце уйдя в пятки, кровь застыла в жилах. Свет фар, не одна пара, а целый кортеж, прорезал темноту впереди, ослепляя, выхватывая из тьмы кусты, столбы, и вселяя первобытный, животный ужас.

Они.

Это было первое, пронзившее мозг, мысль, холодная и отчетливая. Они нашли меня. Вычислили. Выследили. Приехали, чтобы забрать. Забрать обратно в ад, из которого я только что вырвалась.

Паника, острая, безрассудная и всесокрушающая, ударила в голову, отключив разум. Я метнулась с дороги, спотыкаясь о невидимые корни, царапаясь о колючки, и упала за густой, колючий куст какого-то терновника. Острые шипы впивались в кожу рук и лица, но я почти не чувствовала боли — только леденящий душу, парализующий страх. Я прижалась к холодной, влажной земле, стараясь стать как можно меньше, слиться с ней, и смотрела, затаив дыхание, широко раскрытыми от ужаса глазами.

Машины проносились мимо. Не просто машины. Темные, мощные, бесшумные внедорожники с глухими, тонированными стеклами.

Они двигались с устрашающей, хищной скоростью, как стая голодных волков, идущая по свежему следу. Они не замедлялись, не сворачивали, не обращали внимания на обочину. Они мчались прямо по дороге, ведущей туда...

Кто это? Мысль металась в голове, как пойманная в клетку птица, бьющаяся о прутья. Если бы это были люди Валерио, его охрана, они бы уже заметили меня, уже окружили, уже свистели и кричали. Они ехали туда.

Новая, безумная, опасно-сладостная и такая желанная надежда зажглась в груди, такая яркая и острая, что на мгновение перехватило дыхание. Скалли. Неужели это они? Шон... Энтони... Они уже здесь? Так близко?

Я не смела пошевелиться, не смела дышать, пока красные, зловещие огни задних фонарей последнего внедорожника не растворились в темноте впереди, не умолк рев моторов. Тишина снова опустилась на дорогу, но теперь она была иной — напряженной, звенящей, наполненной эхом недавно пронесшейся мощи и невероятной, головокружительной возможностью.

Медленно, как во сне, выбралась из-за колючего куста, иглы цеплялись за одежду, оставляя длинные, тонкие царапины. Я стояла на обочине, вся в грязи, крови и поту, и смотрела в ту сторону, куда умчался кортеж. В сторону особняка. Страх никуда не делся. Он сжимал горло холодной рукой. Но теперь его разбавило, перекрыло что-то другое. Острое, болезненное, лихорадочное предвкушение. Ад остался позади. И, возможно, спасение было теперь впереди. Оставалось только одно — идти на свет фар, навстречу реву моторов, навстречу своей судьбе, какой бы страшной и жестокой она ни оказалась.