20. В объятиях.
От лица Шарлотты
Тишина. Глухая, давящая, оглушительная тишина, что осталась после рева моторов. Я простояла в оцепенении всего одну секунду — но этого хватило, чтобы надежда пронеслась мимо и растворилась в ночи. И тогда до меня дошло. Сознание пронзила ледяная, обжигающая докрасна ясность.
Это были они!
Мысль ударила с такой сокрушительной силой, что у меня перехватило дыхание. Сердце сжалось в комок ледяного ужаса. Господи, я как дура! Как перепуганный заяц, кинулась в кусты, когда мимо меня проносилось моё спасение! Мой Шон был в одной из этих машин, он был так близко, что я, кажется, почувствовала бы его дыхание, а я спряталась.
Внутри всё перевернулось и разбилось вдребезги. Страх, который секунду назад сковывал каждую мышцу ледяными оковами, сменился стремительным, всепоглощающим порывом. Адреналин снова хлынул в кровь, но на этот раз не с парализующим ужасом, а с дикой, неистовой, почти безумной надеждой.
Я выпрямилась, отбрасывая с себя остатки оцепенения, как грязное, мокрое одеяло. Ноги горели, каждое движение отзывалось острой, рвущей болью в изможденных мышцах. Колени подкашивались, спина ныла от перенапряжения. Но это не имело больше никакого значения. Теперь боль была просто фоном, досадной помехой, которую нужно было преодолеть, затоптать, уничтожить.
Мне надо было бежать.
Первый шаг был мучительным, второй — чуть легче. Я толкала свое тело вперед, заставляя его повиноваться, с каждым движением набирая скорость. А потом я уже просто бежала. Из последних сил. Выжимая из своего измученного, обескровленного тела всё, что оно могло дать, выжимая саму жизнь. Я бежала обратно по той самой дороге, по которой только что мчался кортеж, туда, откуда пришла, навстречу своему призрачному спасению.
Ветер снова засвистел в ушах, но на этот раз он не пугал, а словно подгонял вперёд, шепча о том, что шанс еще есть. Слёзы снова выступили на глазах, но теперь это были слёзы иного отчаяния — леденящий душу страх опоздать, страх, что эти огни канут в темноте навсегда, и этот хрупкий, безумный лучик надежды погаснет, оставив меня одну в кромешной тьме.
Я бежала, спотыкаясь о невидимые неровности дороги, почти не видя ничего перед собой, кроме уходящей вдаль полосы асфальта, тускло поблескивавшей в лунном свете. Я бежала за светом фар, который уже скрылся из виду, но ярко горел в моём сердце. Я бежала к ним. Домой.
Горло рвалось от крика, выжимая из себя последние остатки воздуха, который был так нужен уставшим, пылающим огнем легким.
— Шон!
Мое отчаянное разбивалось о грохот моторов и толстый слой бронированного стекла, бессильно теряясь в ночном воздухе. Машины, как темные, бездушные призраки, неумолимо удалялись, их красные огни стоп-сигналов таяли вдали, словно капли крови на черном бархате. Они были так близко — я почти чувствовала их тепло! — и в то же время бесконечно далеко, отделенные от меня пропастью собственной трусости.
— Шон! — я кричала снова, и голос мой сорвался на хрип, превратившись в надрывный шепот.
Я бежала за ними, протягивая руку в пустоту, как будто могла дотянуться, остановить их силой одной лишь своей воли. Но расстояние лишь росло, превращаясь в непроходимую бездну. Ноги, уже потерявшие всякую чувствительность от усталости, подкосились, и я едва удержалась, грубо оперевшись о колено, чувствуя, как острый камень впивается в ладонь.
Они не слышат. Они не видят. Они мчались вперед, к особняку, к логову врага, даже не подозревая, что я здесь, что их цель уже позади, что она зовет их из последних сил, истекая кровью и надеждой.
Отчаяние накатило новой, сокрушительной волной, смывая остатки сил. Вся ярость, вся надежда, что гнала меня вперед, разбилась о жестокую, холодную реальность. Я осталась одна на темной, безжизненной дороге, смотрящая в спину уезжающему спасению, с горьким, металлическим вкусом собственного бессилия во рту.
От лица Шона
Особняк Варгаса вырос впереди как призрак из самого пекла моего прошлого — тот самый, где когда-то пролилась кровь Виолетты. Его ослепительно-белые стены в обманчивом лунном свете казались мне надгробием, памятником всей той боли, что я когда-либо знал. Каждый мускул в моем теле был натянут струной, готовая лопнуть от напряжения. Я смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они были сжаты в кулаки так, что мои собственные ногти впивались в кожу ладоней, оставляя кровавые полумесяцы. Я не чувствовал боли — только холодную, густую, как смола, ярость. Она заполнила всё внутри, вытеснив всё остальное, не оставив места ни страху, ни сомнениям. Только одна мысль, один инстинкт, пульсирующий в висках: найти её.
Кортеж замер в полукилометре от цели, укрытый в густой роще старых, скрюченных оливковых деревьев, чьи ветви шептались о древних секретах. Двери открылись беззвучно, и мы вышли в прохладный, пряный ночной воздух, который тут же наполнился низкими, деловитыми голосами и отточенными щелчками взводимого оружия — зловещей симфонией готовности.
Энтони, Лючио и я собрались у капота головного внедорожника. На двигателе была расстелена детальная карта местности, но я почти не видел её. Перед моими глазами стояло её лицо — бледное, испуганное, с огромными глазами.
— Лиам и его группа заходят с тыла, через старые винные погреба, — голос Энтони был ровным и холодным, как лезвие катаны. В нем не было ни капли сомнения. — Мы идем через главный вход. Быстро и громко. Шок и трепет. Не ввязываемся в затяжные бои. Цель одна — найти Шарлотту и вывести её. Всё остальное — вторично.
Лючио Манфреди кивнул, его глаза блестели в темноте, как у старого волка.
— Мои люди уже здесь, как тени. Перекроют все дороги. Ни одна мышь не проскочит, чтобы предупредить Варгаса.
Я слушал, кивал, но слова доносились как сквозь толщу воды, глухие и отдаленные. План был простым. Слишком простым для той бури, что бушевала у меня в груди. Каждая секунда промедления отзывалась в моей груди раскаленным штырем.
— Шон, — Энтони положил свою тяжелую, жилистую руку мне на плечо, и его хватка была железной, приковывающей к реальности. — Ты со мной. Держи себя в руках. Мы почти у цели. Не наделай глупостей.
Я встретил его взгляд и коротко кивнул, но в моих глазах он, должно быть, прочел ту самую неукротимую ярость, против которой только что предостерегал. Она была моим топливом. Моим щитом. И если с ней что-то случилось... Она станет моим погребальным костром, на котором сгорю дотла.
Воздух, и без того наполненный напряженным ожиданием, внезапно сгустился еще больше. К нашей группе быстрым, бесшумным шагом подошел один из наших разведчиков, его лицо в свете луны было высечено из камня.
— Босс, — он обратился к Энтони, слегка наклонив голову.
— Докладывай, — Энтони оторвал взгляд от карты, его глаза сузились, мгновенно улавливая тревожные нотки в голосе подчиненного.
— Только что поступила информация. Там, внутри, не только люди Варгаса. Появились новые лица. Четыре человека. Не наши. — Разведчик сделал паузу, давая словам улечься, как камням, брошенным в пруд. — Никаких опознавательных знаков. Предлагаю отойти глубже в тень, переждать, пока не прояснится, кто эти гости и с чем они пришли.
— Твою мать, там Шарлотта, какой еще ждать! — слова вырвались у меня рыком, прежде чем я успел их обдумать. Горячая, соленая волна ярости подкатила к горлу. Каждая минута, каждая секунда ожидания была настоящей пыткой, медленным сдиранием кожи.
Энтони медленно, почти механически повернул ко мне голову. Его взгляд был тяжелым и безжалостным, как глыба гранита.
— Мы чуть переждем, — его голос не допускал возражений, в нем звучала сталь власти. — Я не поведу своих людей в слепую, на неизвестного противника. — Он резким, отточенным жестом отозвал Лючио, и они отошли в сторону, их тихий, быстрый разговор тонул в ночном шепоте листьев.
Я с силой выдохнул, ощущая, как адреналин превращается в бесполезную, горькую желчь, разъедающую меня изнутри. Достал сигарету, дрожащими от невыплеснутой злобы пальцами прикурил и затянулся, запрокинув голову к ночному небу, усеянному холодными, равнодушными звездами. Они молчали. Они не давали ответов.
Ко мне подошел Лиам, его надежная, спокойная presence была небольшим, но единственным утешением в этом аду.
— Мы её вытащим, братан, — он сказал тихо, но с несокрушимой уверенностью. — Не загоняйся. Там ведь теперь не Алехандро, не тот псих-коллекционер. А его сын, Валерио. Наверное не такой жестокий, как старик.
— Мне от этого не легче, — я цокнул языком, с силой выпуская струйку едкого дыма. — Для меня он уже монстр. Пока она в его руках. Пока я не чувствую её рядом.
Не знаю, сколько мы простояли так. Секунды растягивались в часы, время текло, как густая смола. Прошло, наверное, минут тридцать, тридцать вечностей.
— Шон... — сквозь шелест листвы и отдаленный, тоскливый лай собаки донесся едва уловимый, отчаянный звук. Больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческий крик.
— Твою мать, кто кричит? — прошептал Лиам, мгновенно насторожившись, как легавая собака, учуявшая дичь.
Энтони резким, отсекающим жестом дал сигнал, и наши люди, словно тени, бесшумно растворились в темноте, осматривая периметр.
— Шон! — голос донесся снова, чуть громче, чуть отчетливее. В нем слышались и надежда, и изнеможение, и животный страх.
Я впился взглядом в темноту, в ту сторону, откуда доносился звук — в сторону пустынной дороги, что вела к особняку. Там ничего не было видно, лишь черный, бездонный провал, окутанный ночью. Но этот голос... Этот голос я узнал бы из миллиона. Он прожигал тьму, как раскаленная игла, вонзаясь прямо в сердце.
Тьма у края дороги шевельнулась. Свет фар одной из наших машин, будто по моей безмолвной мольбе, дрогнул и выхватил из мрака знакомые рыжие волосы, растрепанные и слипшиеся. Силуэт, шатающийся, беспомощный и такой желанный, стал проявляться четче.
— Шон!
Это был уже не сдавленный зов, а полный, отчаянный, разрывающий душу крик. Крик, в котором растворились все дни страха, все ночи отчаяния, вся её борьба.
Шарлотта.
В тот миг что-то внутри меня щелкнуло, и рухнула последняя плотина. Все планы, все приказы, вся сдержанность — все это было сметено одной-единственной, всепоглощающей потребностью. Я сорвался с места как угорелый, не думая, не видя, не слыша ничего вокруг. Ноги сами понесли меня вперед, по неровной, колючей земле, навстречу этому хрупкому, шатающемуся силуэту, который был моим всем, моим воздухом и моим смыслом.
От лица Шарлотты.
Мир плыл перед глазами, расплывался в мареве усталости. Я бежала, почти падая, к темным, таким родным силуэтам и машинам, видневшимся вдалеке. Это были они. Я знала. Но силы, последние капли воли, покидали меня. Легкие горели огнем, каждый вздох был похож на последний, рваный и хриплый.
И тогда я увидела. Один силуэт отделился от остальных — большой, мощный, стремительный. Он несся ко мне, сметая расстояние с такой яростью, будто мог разорвать саму ночь. Это был он. Шон.
Последний остаток воли, державший меня на ногах, покинул меня. Нога наткнулась на невидимый камень, и я с коротким, надорванным криком полетела вперед, грубо приземлившись на колени и ладони. Острая, жгучая боль пронзила содранные кожу, но она была ничтожна по сравнению с сокрушительной болью в душе. Слезы, которые я сдерживала все эти дни, хлынули потоком, смешиваясь с пылью и кровью на лице. Я была так близко, и все же не могла дойти, не могла дотянуться.
От лица Шона.
Я увидел, как она падает. Моё сердце на мгновение замерло, превратившись в комок льда. Господи, только не сейчас. Только не когда она уже здесь. Я рванулся вперед, не чувствуя под собой ног, и через мгновение уже был на коленях рядом с ней, в облаке пыли. Она вся дрожала мелкой, прерывистой дрожью, ее одежда была в грязи и в темных пятнах крови. Я дико, отчаянно надеялся, что это не её кровь.
Я не говорил ни слова. Не было слов, способных выразить то, что бушевало во мне. Я просто схватил ее в охапку, поднял и прижал к себе так сильно, как только мог, словно пытаясь вдавить ее обратно в свою израненную душу, в то пустое, выжженное место, что она оставила. Она вцепилась в меня, ее пальцы впились в спину, а рыдания, глубокие и надрывные, сотрясали оба наших тела. Я гладил ее по голове, по спутанным, пахнущим пылью и потом волосам, чувствуя, как в горле встает огромный, колючий ком. Я давил его изо всех сил, глотая обратно то, что никогда не позволял себе. Я никогда не плакал. Не сейчас. Сейчас ей нужна была моя сила, моя несокрушимость, мое убежище.
— Шарлотта... — прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно, чуждо для меня самого. Я прижимал ее еще ближе, чувствуя, как бьется её маленькое, хрупкое сердце — часто-часто, отчаянно, как у пойманной птицы.
Она чуть отстранилась, всего на сантиметр, чтобы поднять на меня взгляд. Ее лицо было залито слезами и грязью, а в огромных, сияющих от влаги глазах — целая вечность ужаса, через которую она прошла, чтобы добраться до меня.
— Шон... — просто сказала она, и в этом одном, срывающемся от рыданий слове, была вся её боль, всё облегчение и вся неизбывная, прошедшая через ад любовь.
Я молча, с нежностью, которой в себе не подозревал, вытирал ей слезы большими, неуклюжими, привыкшими к боли и оружию пальцами, смахивая грязь и кровь. Никакие слова не были нужны. Они были бы кощунством. Она была здесь. В моих руках. Живая. Теплая. И это было единственное, что имело значение в эту секунду, в эту вечность. Все остальное — месть, война, опасность — могло подождать. Мир сузился до размера ее тела, прижатого к моей груди.
Я подхватил ее с земли, как перышко, хотя каждая мышца напряглась от усилия и переполнявших меня чувств — ярости, нежности, боли. Она невесомо прильнула ко мне, обвив мою шею руками, и спрятала лицо у груди, как будто ища защиты от всего мира. Ее дыхание было частым и прерывистым, все тело мелко, беспрестанно дрожало.
Лиам подбежал к нам, его обычно невозмутимое лицо выражало смесь облегчения и неподдельного шока.
— Господи, — выдохнул он, окидывая взглядом ее исхудавшую, перемазанную в грязи и крови фигуру. — Похоже, убивать и вовсе никого не нужно будет. Она сама тут, похоже, целую войну прошла и устроила.
Я кинул на него взгляд, в котором читалось всё: «Закрой свой чёртов рот, сейчас не время». Сейчас были неуместны даже его попытки черного юмора, обычно меня спасавшие. Каждой клеткой своего тела я чувствовал хрупкость той, что прижалась ко мне, ее едва теплящуюся жизнь.
Я донес ее до ближайшего внедорожника и усадил на мягкое заднее сиденье. Энтони, наблюдавший за всей сценой с каменным, невыразительным лицом, бросил властный, охватывающий всех взгляд.
— Значит, миссия выполнена. По местам. Выдвигаемся к самолету. Без задержек. Ни одной.
Двери машин начали захлопываться с глухими, окончательными щелчками, отсекая нас от враждебного мира. Я сел рядом с Шарлоттой, дверь закрылась, и нас поглотила тишина салона, пахнущая кожей, дорогим парфюмом и теперь еще — пылью дорог, потом и страхом, что принесла с собой она.
— Есть вода? — ее голос был хриплым, разбитым, будто она неделю не пила и не говорила, а только кричала.
Я молча, не сводя с нее глаз, достал из дверного отсека бутылку с водой и вложил ей в дрожащие, исцарапанные пальцы. Она жадно, большими, судорожными глотками стала пить, и я видел, как напряжена и без того тонкая шея, как конвульсивно работает горло.
Она опустила бутылку, поставила ее на колени, словно не было сил даже удержать ее, и подняла на меня взгляд. И в этот миг что-то в ней окончательно надломилось. Все стены, вся собранность, вся нечеловеческая выдержка, что держала ее на плаву все эти дни, рухнула с оглушительным треском. Ее глаза, огромные и пустые от пережитого ужаса, вдруг наполнились такой бездонной, невыразимой, тихой болью, что у меня у самого сжалось сердце, не в силах вынести это зрелище.
И она зарыдала. Не тихо, не сдерживаясь, не пряча лицо. Это были глубокие, надрывные, утробные рыдания, выворачивающие душу наизнанку. Они вырывались из самой глубины её израненного существа, рвали тишину салона на клочки, и в них была вся её агония, всё её непрожитое горе, вся её тоска по Лукасу.
— Блять... — прошептал я почти про себя, сжимая кулаки так, что кости затрещали. — Не сейчас... Держись... — Но это была не просьба к ней. Это была отчаянная мольба к самому себе, к своим силам — выстоять, не сломаться, не дать волю своим собственным демонам, когда на тебя обрушивается такое всепоглощающее море чужого, такого бесконечно близкого горя. Мне и самому было невыносимо тяжело, ком в горле стоял колом, давил на дыхание, а глаза предательски застилала влажная пелена.
Я не нашел слов. Какие слова могут быть утешением в такой момент? Любые звучали бы фальшиво и кощунственно. Я просто обнял ее, притянул к себе, прижал ее голову к своему плечу, давая ей понять, что она не одна, что я здесь, что я никуда не денусь. И от этого жеста, от этой простой, немой человеческой близости, ее рыдания стали еще громче, еще безнадежнее, еще пронзительнее. Она плакала, как раненый ребенок, который, наконец-то добравшись до безопасности, позволяет себе почувствовать всю накопившуюся боль, весь свой ужас. А я мог лишь держать ее, гладить по спутанным волосам, чувствовать, как ее слезы пропитывают мою рубашку, и молча, вместе с ней, делить эту невыносимую ношу, такую тяжелую, что, казалось, сам воздух в салоне стал густым, соленым и горьким от её слез.