22. Исцеление.
Три дня пролетели, как один долгий, мучительный миг, лишенный солнца и надежды. Они растворились в гнетущей тишине особняка, в бесконечных, по кругу блуждающих мыслях о Лукасе, в тягостном ожидании похорон, которые висели на горизонте темной, неизбежной и окончательной грозовой тучей. Виолетта, Алессия, Кармела — все были в безопасности, укрытые Энтони на отдаленном, надежно охраняемом острове.
Мой мир сузился до размеров одной-единственной, ужасающей и навязчивой мысли: скоро. Совсем скоро я опущу в сырую, холодную землю маленький, ослепительно-белый гроб. Очень маленький. Такой легкий, что его, казалось, мог поднять ребенок, и такой бесконечно тяжелый, что под его весом прогибалась сама реальность.
Поздним вечером, я зашла в спальню и увидела его. Шон лежал на кровати, его лицо было обращено к потолку, но по напряженному, неестественно застывшему силуэту я безошибочно понимала — он не спит. Я молча подошла и легла на него сверху, прижавшись всем телом, как будто могла впитать в себя его каменную силу, его животное тепло, его ярость, которая была хоть каким-то топливом в этом ледяном вакууме. Он без слов обнял меня, его большая, широкая ладонь легла на мою поясницу, начав успокаивающе, ритмично гладить. Потом он поцеловал меня в макушку, и его губы были сухими и горячими.
— Рыжая вредина, — прошептал он, и в его голосе, прокуренном и усталом, слышалась невыносимая, до слез знакомая нежность.
— Шон, — я приподнялась на локтях, чтобы посмотреть ему в глаза, утопая в их темной, бездонной глубине. — Можешь ли ты научить меня? По-настоящему. Самообороне. Чтобы я могла хоть как-то защитить себя, если снова... И стрелять. Пистолету научи. Всему, что знаешь сам.
Он смотрел на меня, не моргая, и в его глазах я увидела не удивление, а глубокое, трагическое понимание.
— Да, — ответил он просто и твердо, без тени сомнения. — Когда хочешь начать?
— Можно завтра? — попросила я, и голос мой дрогнул, выдав всю мою отчаянную спешку. — Главное — до похорон. Чтобы я не угасла совсем, пока мы ждем. Чтобы у меня было дело. Цель.
Мне нужно было действие. Конкретная, физическая цель. Что-то, что отвлечет мой мозг от черной дыры горя, от бесконечного прокручивания одного и того же момента, и даст хоть тень иллюзии контроля над собственной, выскользнувшей из рук жизнью.
Он кивнул, и его рука снова легла на мою спину, тяжелая и обжигающе теплая, как бы подтверждая данное слово. Потом его взгляд стал серьезнее, в нем появилась та самая сосредоточенность, с которой он вел дела.
— Шарлотта, — тихо, почти беззвучно сказал он. — Скажи мне, пожалуйста. Как ты выбралась оттуда? Из особняка Варгаса. Я должен знать.
И тогда, в полумраке комнаты, под его пристальным, жаждущим правды взглядом, я рассказала ему. Всё. Сначала тихо, сбивчиво, запинаясь, а потом слова полились рекой, срываясь с губ, как плотина, которую прорвало.
Я говорила, а он лежал неподвижно, не шелохнувшись, слушая, и его взгляд был прикован к моему лицу, словно он читал по нему карту тех адских кругов, через которые я прошла. Я видела, как в его глазах, этих всегда таких скрытных озерах, сменяются эмоции — мгновенный шок, затем черная, едкая ярость, потом странная, гордая боль, и снова — та же самая, знакомая мне до боли рана, зияющая и незаживающая. Когда я закончила, в комнате повисла тишина, густая, тяжелая и невероятно значимая.
— Шон... — мой шепот был едва слышен, но он отозвался в его груди гулким, живым эхом. Я провела ладонью по его груди, чувствуя под пальцами упругие, как сталь, мышцы и ровный, чуть учащенный стук сердца — стук жизни, которая, вопреки всему, продолжалась. Потом медленно, почти ритуально, приподнялась, чтобы сесть на него, ощущая каждым нервом, каждой клеткой его тепло подо мной, его реальность.
Его руки моментально сомкнулись на моих бедрах, сильные, привыкшие к власти пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань ночнушки — не грубо, а с таким инстинктивным, животным желанием удержать, прижать, не отпускать ни за что. Я почувствовала, как его тело откликается на мое движение, и легонько, почти невесомо, потерелась о него, ища не столько страсти, сколько подтверждения его присутствия, его жизни, его несокрушимой реальности здесь и сейчас.
— Шарлотта... — он покачал головой, и на его усталом, осунувшемся лице дрогнула тень улыбки — горькой, уставшей, но бесконечно нежной. В его глазах читалось полное, абсолютное понимание. Он видел не только пробуждающееся желание, но и ту бездну отчаяния, ту экзистенциальную тоску, из которой я пыталась выбраться, цепляясь за него, как утопающий за соломинку.
Моя рука снова скользнула вверх по его груди, к шее, к резкой, сильной линии челюсти, и наконец мои пальцы, дрожащие и холодные, коснулись его губ. Они были теплыми, чуть шершавыми, живыми.
— Мне нужно, чтобы ты... — я начала, сама не зная, как закончить эту сбивчивую, рвущуюся из самой души фразу. Мне нужно, чтобы ты сделал меня снова живой. Чтобы ты стер память о чужих, грубых прикосновениях. Чтобы ты своим телом, своей любовью напомнил мне, что я твоя, а ты — мой, и что эта связь сильнее любой грязи и боли. Слова застряли в горле, смешавшись со слезами, которые я снова не позволила себе пролить.
Но он понял. Он всегда понимал меня без слов.
Я не успела договорить. Он мягко, но с непререкаемой властью захватил мои губы своими. Это был не стремительный, жадный поцелуй, а медленный, глубокий, исследующий и исцеляющий.
Его руки скользнули с моих бедер на спину, прижимая меня еще ближе, стирая любое расстояние, любую преграду между нами. В этом поцелуе не было места ни прошлому, ни будущему. Был только миг, где мы двое растворялись друг в друге, находя в этой близости единственное спасение от давящего груза горя.
Его губы не отрывались от моих, пока он медленно, почти ритуально, присаживался на кровати, усаживая меня к себе на колени, чтобы мы оказались на одном уровне. Его пальцы нашли край моей футболки и потянули ее вверх. Ткань, мягкая и тонкая, скользнула по коже, оставляя за собой мурашки, и вот она уже была сброшена на пол с тихим шуршанием.
Он ненадолго оторвался, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд, тяжелый и полный неподдельного, почти религиозного благоговения, скользнул по моему обнаженному торсу, и в нем читалось не только желание, но и какая-то горькая, щемящая нежность, будто он видел перед собой не просто женщину, а чудо, хрупкое и несокрушимое, которое ему чудом удалось вернуть из небытия.
Потом его губы снова нашли мои, но ненадолго, лишь чтобы промчаться по линии челюсти и опуститься ниже, оставляя на коже влажный, горячий след. Он целовал мою шею, впадинку между ключицами, и, наконец, его рот, жадный и умелый, захватил сосок. Теплый, влажный, он обхватил его, и волна ослепительного, огненного удовольствия пронзила меня насквозь, заставив выгнуться навстречу ему, впиться пальцами в его мощные, как скала, плечи, ощущая под ними игру напряженных мышц. Он не спешил, отдавая дань внимания одной груди, заставляя ее наливаться и гореть, прежде чем перейти к другой, лаская и посасывая, доводя до исступления, заставляя меня терять рассудок и погружаться в омут чистых, животных ощущений.
Его руки не оставались в бездействии. Они скользили по моим бедрам, поднимались к талии, ощупывали ребра, словно заново узнавая каждую линию, каждый изгиб моего тела, и снова опускались вниз, к самым истокам тепла.
Но мне стало тесно в рамках этой неспешности, этой почти священной ритуальности. Отчаяние и жажда, слившиеся воедино в моей груди, требовали большего, требуя полного, безоглядного слияния, чтобы начисто сжечь в этом очищающем огне все следы чужого насилия, всю память о чужих руках. Я вцепилась в край его собственной футболки, тонкую ткань, скрывавшую его от меня.
— Снимай, — вырвался у меня прерывистый, хриплый шепот, больше похожий на мольбу, на заклинание.
Он не заставил себя ждать. Одним резким, отточенным движением он стянул футболку через голову и отбросил ее в сторону. И вот он был передо мной — весь, от мощных, широких плеч до покрытого легкими, белесыми шрамами торса, дышащий, настоящий, живой, мой. Его руки снова обхватили мою грудь, а губы и язык вернулись к соскам, заставляя меня стонать, когда волны наслаждения становились почти невыносимыми, переходящими в легкую, сладкую боль.
Потом он прикусил один сосок, совсем слегка, но достаточно, чтобы я вздрогнула от контраста, и оттянул его, заставляя все мое тело выгнуться еще сильнее. В тот же миг его руки оказались на резинке моих пижамных штанов. Но я была быстрее. Охваченная внезапной, животной энергией, я сама, одним резким, почти яростным движением стянула их, сбрасывая на пол последний барьер между нами.
— Блять, Шон, снимай уже всё, — мой шепот был горячим, нетерпеливым и лишенным всякой доли кокетства, в нем звучала только голая, отчаянная потребность. Мои пальцы судорожно вцепились в ткань его пижамных штанов, пытаясь стянуть их, ощутить всю его кожу, все его тепло.
Он подчинился, одним движением сбросив их, но затем его руки легли поверх моих, мягко, но настойчиво останавливая их лихорадочную, дрожащую суету. Я замерла, дыхание перехватило, и я подняла на него взгляд, полный немого вопроса, почти упрека.
— Шарлотта, — его голос был низким и немного хриплым от страсти, но в нем не было упрека, только попытка понять, докопаться до сути. — Ты чего такая быстрая? Куда ты так мчишься?
Я нахмурилась, чувствуя, как раздражение и нетерпение подкатывают к горлу. Его попытка замедлиться, растянуть момент, прочувствовать каждое мгновение, казалась мне сейчас невыносимой, почти пыткой. Во мне бушевала странная, болезненная смесь — жажда забыться в нем, стереть память о чужих прикосновениях, и одновременно дикий, почти яростный порыв доказать самой себе, что мое тело снова принадлежит только мне. И только ему. Что я сама распоряжаюсь им, своей похотью, своей волей.
Я убрала его руки с решительностью, которой сама от себя не ожидала. Затем, не сводя с него пылающих глаз, я быстрыми, почти резкими движениями стянула с себя последнюю преграду — трусы, а потом, наклонившись, и с него. Он застыл на мгновение, и в его глазах, таких привыкших ко всему, мелькнуло неподдельное изумление, даже шок, от моего внезапного, агрессивного напора.
И тогда мой взгляд упал на него. На его мощное, готовое к бою тело, на его член, напряженный и полный желания. Инстинктивно, я облизнула пересохшие губы, чувствуя, как по телу разливается новая, странная смесь робости и дерзкой уверенности. Потом я медленно подняла глаза и встретилась с его взглядом. В нем читалось все то же изумление, но теперь к нему добавилось что-то еще — темное, глубокое, почти первобытное одобрение этой новой, внезапно проявившейся во мне силы. В этой тишине, под его тяжелым, изучающим взглядом, я не чувствовала себя уязвимой. Я чувствовала себя властной. И в этой власти над ним и над ситуацией я, наконец, обретала ту самую контрольную точку, которую так отчаянно искала.
— Не останавливай меня, — мой шёпот прозвучал как предупреждение и как мольба одновременно, низкий и хриплый от нахлынувших чувств. Я не дала ему времени на ответ, опускаясь головой к его возбужденному члену.
Моя рука обхватила его основание, пальцы сомкнулись вокруг горячей, упругой плоти. Я почувствовала, как он вздрагивает от прикосновения, и это придало мне уверенности. Медленно, почти с вызовом, я стала двигать рукой вверх-вниз, ощущая под ладонью каждый напряженный мускул, каждую пульсирующую вену.
Потом я наклонилась ниже. Кончик моего языка, легкий и влажный, коснулся головки, скользнул по нежной коже, собирая каплю влаги. Он резко вздохнул, и его тело напряглось. Я услышала, как он откинулся на локти, и почувствовала на себе его тяжелый, горящий взгляд. Он наблюдал. И в этом молчаливом наблюдении была не просто страсть, а нечто более глубокое — благоговение перед моей внезапной, яростной инициативой.
Ободренная его реакцией, я взяла головку в рот полностью. Сначала осторожно, лишь кончиками губ, ощущая ее форму и тепло. Потом глубже, позволяя ей скользнуть дальше, пока она не уперлась в нёбо. Его сдавленный стон прозвучал для меня как самая высокая награда. Я стала двигаться, уже не только рукой, но и головой, находя свой, еще неотточенный ритм, руководствуясь лишь его прерывистым дыханием и едва слышными стонами. В этом акте, в этой власти, которую я сейчас над ним имела, я находила странное, горькое исцеление. Я доказывала себе, что мое тело, мой рот, моя воля — снова принадлежат только мне. И я добровольно отдаю их ему.
— Возьми меня за волосы, — вырвалось у меня между губами, сжимавшими его плоть. Это была не просьба, а требование, рожденное из глубин отчаяния и жажды полного подчинения, полного растворения в этом акте.
Его пальцы, сильные и уверенные, вплелись в мои рыжие пряди, намотали их на свой кулак, зафиксировав мою голову в нежном, но неоспоримом контроле. И тогда он начал двигать бедрами. Сначала осторожно, почти робко, задавая медленный, глубокий ритм.
Он откинул голову назад, его горло было напряжено, а из груди вырвался низкий, сдавленный стон, когда я, подчиняясь его движению, взяла его в себя еще глубже. Его тело выгнулось, напряглось, как тетива лука. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются в моих волосах, но боль была сладкой и желанной, сливаясь с волнами удовольствия, что расходились от каждого его толчка.
Он снова посмотрел на меня. Его глаза, затянутые дымкой страсти, были темными и бездонными. Он облизнул пересохшие губы, и в этом простом жесте была такая первобытная, животная жажда, что у меня по спине пробежали мурашки. В его взгляде читалось не только наслаждение, но и нечто более острое — изумление, одобрение и та самая, общая для нас обоих, яростная потребность в этом забвении. Мы больше не думали. Мы просто чувствовали. Два сломленных существа, находивших в этой бурной близости единственное спасение от давящей тяжести мира.
— Всё, — его голос прозвучал хрипло и властно, прерывая ритм, что задавали наши тела. Он мягко, но неуклонно отстранил мое лицо от себя. — Хватит этих оральных ласк.
Прежде чем я успела что-то понять, он потянул меня к себе, и его губы захватили мои в жарком, требовательном поцелуе. В нем была вся нетерпеливая ярость, что копилась в нем все эти дни разлуки и страха. Одной рукой он притянул мои бедра, переворачивая наши позиции, и вот я уже оказалась сверху, оседлав его.
Наши лица были так близко, что я чувствовала его горячее дыхание на своих губах. Мы дышали в унисон, тяжело и прерывисто, и в этом не было ничего, кроме нас двоих — нашего тепла, нашего запаха, нашего общего желания.
— Двигайся на мне, — прошептал он прямо мне в губы, и его слова были не просьбой, а низким, хриплым приказом, от которого по телу пробежали мурашки.
Я медленно, чувствуя каждым нервом, осела на него, принимая его внутрь себя. Он заполнил меня целиком, и мы оба застонали одновременно — его стон, низкий и сдавленный, смешался с моим, более высоким и прерывистым. В этой точке полного соединения мир сузился до наших тел, до этого единственного момента, где не было места боли и потере.
— Моя хорошая, — снова прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемой страсти.
И я начала двигаться. Сначала медленно, неуверенно, отыскивая ритм. Мои руки лежали на его мощных плечах, цепляясь за них, как за якорь. Его руки легли на мои бедра, пальцы впились в кожу, направляя и помогая, но позволяя мне задавать темп. Это была моя инициатива, мой контроль, и в этом была невероятная, исцеляющая сила. Каждое движение было шагом к тому, чтобы вернуть себе свое тело, свою жизнь. А его взгляд, прикованный к моему лицу, полный темного огня и безграничного одобрения, был тем топливом, что заставляло меня двигаться быстрее, глубже, отчаяннее.
— Шон... — его имя сорвалось с моих губ прерывистым шепотом, почти стоном, в такт ритмичным, все ускоряющимся движениям моих бедер.
Пока я двигалась на нем, погружаясь в густой туман нарастающего удовольствия, моя рука сама потянулась вверх. Пальцы скользнули с его напряженного плеча по мокрой от пота коже, пока не обхватили его шею. Я сжала ее. Не сильно, не чтобы причинить боль, а чтобы ощутить власть. Ощутить под ладонью мощный, ровный пульс, бивший в такт нашему безумному ритму.
Он не остановил меня. Не оттолкнул мою руку. Наоборот, его глаза, и без того горящие от страсти, вспыхнули с новой, дикой силой. В них читался не страх, а горячее, безоговорочное одобрение. Глубокий, сдавленный рык вырвался из его груди, и его собственные руки, лежавшие на моих бедрах, сжались еще сильнее, впиваясь пальцами в плоть, подчиняясь и властвуя одновременно.
В этом молчаливом согласии, в этом обмене властью и доверием, мы нашли новый, еще более острый уровень близости. Это был танец, где мы оба вели и оба подчинялись, где боль и наслаждение, контроль и его добровольная утрата сплелись воедино, сжигая в своем огне все мысли, всю боль прошлого, оставляя только чистое, животное настоящее.
Его рука, влажная и уверенная, скользнула между наших тел, и его палец нашел мой клитор. Моя ладонь все еще лежала на его шее, чувствуя напряжение мышц и учащенную пульсацию крови. Я продолжала двигаться, уже почти не контролируя ритм, а его бедра мощно и точно подыгрывали мне, углубляя каждое движение.
Он не сводил с меня глаз. Его взгляд был пристальным и в нем я читала не только страсть, но и бездонную нежность, и то дикое одобрение, которое заставляло меня чувствовать себя и сильной, и желанной, и полностью его.
Под искусными круговыми движениями его пальца напряжение внутри меня достигло пика. В низу живота затянулся тугой, раскаленный узел, готовый вот-вот развязаться с ослепительной силой. Мои движения стали рваными, дрожащими, я почти потеряла ритм, повинуясь нарастающему цунами наслаждения.
— Хочешь, продолжу я? — его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь мои стоны.
Вопрос был не о том, чтобы остановиться, а о том, чтобы отдать ему последний фрагмент контроля, позволить ему довести меня до края. И я была более чем готова.
— Да, — выдохнула я, кивая.
Я инстинктивно попыталась убрать руку с его шеи, внезапно смущенная своей дерзостью, но его собственная рука легла поверх моей, мягко, но твердо удерживая ее на месте.
— Нет, — прошептал он, и в его глазах вспыхнула искра, ободряющая мою власть над ним даже в этот момент. — Пусть будет.
И тогда он начал двигаться. Не просто подыгрывать, а полностью взять инициативу. Его бедра поднялись мне навстречу с новой, неукротимой силой, его движения стали глубже, целеустремленнее. Его палец не прекращал свою волшебную работу, и под этим двойным натиском — его тела внутри меня и его пальца снаружи — тот тугой узел в моем животе наконец лопнул.
Мой стон, долгий, высокий и освобождающий, вырвался из самой глубины души, сливаясь с его низким, сдавленным рыком. Его рот приоткрылся в немом крике, губы обнажили сжатые зубы, и все его могучее тело напряглось в финальном, мощном толчке. И в этот миг вселенная сжалась до белой, ослепительной вспышки за моими веками.
Я кончила, и он кончил одновременно со мной, как будто наши тела, наши души были настроены на одну волну, разделяя не только боль, но и это пиковое, всепоглощающее наслаждение.
Но даже когда волны экстаза начали отступать, он не остановился. Его бедра продолжали свои медленные, глубокие, почти ленивые толчки, продлевая спазмы моего оргазма, выжимая из него каждую последнюю каплю удовольствия, пока я не застонала снова, уже от почти невыносимой, сладкой чувствительности.
Одновременно с этим он притянул мое лицо к своему. Его рука в моих волосах была властной, но не грубой. Его губы нашли мои в поцелуе, который был таким же влажным, голодным и рваным, как наше дыхание. Не было ни нежности, ни осторожности — только животная, первобытная потребность слиться воедино, разделить эту бурю, ощутить вкус друг друга — соленый от пота, сладкий от наслаждения, горький от слез, что подступали к глазам. Мы дышали друг в друга, наши сердца колотились в унисон, и в этом хаотичном, влажном, безумном поцелуе мы, казалось, пытались вдохнуть друг в друга саму жизнь, подтверждая, что мы живы, мы здесь, и мы — одно целое.