23. Урок стали.
До похорон оставалось четыре дня. Каждый час тянулся как год, наполненный тягучим, беззвучным гулом горя, и мне отчаянно нужно было занятие, которое вырвет меня из этого оцепенения, даст выход ярости, что клокотала внутри, не находя выхода.
Сегодня Шон, как и обещал, должен был отвезти меня на их базу — то самое место, где тренируются люди Скалли.
Мы приехали к невзрачному, серому промышленному зданию на самой окраине, где ветер гонял по асфальту бумажки и ржавые листья. Войдя внутрь, я сморщила нос от резкого, знакомого до тошноты запаха.
— Тут воняет, — прошептала я, оглядывая голые, покрытые граффити бетонные стены. — Фу, ее вообще моют? Вонь пота, железа и чего-то едкого, химического.
— Моем, — спокойно, без тени улыбки ответил Шон, ведя меня по длинному, слабо освещенному коридору. — Просто до нас тут люди были, Шарлотт. Много людей. Но ты не тут будешь переодеваться.
Он повел меня мимо общей раздевалки, откуда доносились приглушенные голоса и лязк металла, и открыл дверь в небольшой, но чистый кабинет с потертым кожаным диваном и простым металлическим столом.
— Здесь переодевайся. Я подожду снаружи.
Я кивнула и, запершись, быстро сменила одежду. Когда я надела топик и облегающие велосипедки, я почувствовала на себе его тяжелый, оценивающий взгляд даже сквозь дверь. Обернувшись к зеркалу, я увидела свое отражение — одежда подчеркивала каждую линию, каждую кривую, делая меня уязвимой и обнаженной даже в этом. Когда я вышла, он прислонился к косяку, и его глаза, темные и пронзительные, сузились, медленно, без стеснения скользнув по моей фигуре с ног до головы.
— Может, ты еще голой выйдешь? Сэкономишь на стирке, — он наклонил голову набок, и в его низком, бархатном голосе прозвучала знакомая, властная нотка, смешанная с нескрываемым одобрением.
Я развела руками в стороны, словно говоря «смотри не хочу», пытаясь поймать его игривую ноту, а затем покрутила кончик своего хвоста вокруг пальца, нарочито кокетливо глядя на него из-под опущенных ресниц.
— Ну, только для тебя, — прошептала я, нарочито закусывая губу, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.
В ответ он молча, с грацией большого хищника, подошел ко мне. Он обхватил мою талию своими большими, горячими ладонями и без лишних слов прижал меня к холодному краю стола. Его тело, большое, твердое и теплое, нависло надо мной, а взгляд интенсивный, приковал меня к месту, лишая воли.
— Шон, — выдохнула я, чувствуя, как учащенно забилось сердце, но пытаясь сохранить хоть каплю серьезности. — Мы не трахаться сюда приехали. Надо научить меня драться. Выживать. И вообще... — я отстранилась на сантиметр, пытаясь поймать его взгляд, полный решимости. — Может, я в зал запишусь? Настоящий. С профессиональным тренером. С группой.
Он не отпускал меня, его пальцы все так же жгли кожу на талии через тонкую ткань топика, его дыхание было горячим на моем лице.
— Сначала я, — его голос прозвучал низко, уверенно и не допуская возражений. — Покажу основы. А там посмотрим. Но если какой-нибудь ублюдок-тренер посмотрит на тебя так, как я сейчас на тебя смотрю, — его глаза сверкнули опасным огоньком, — Ему пиздец. Быстро и без вариантов.
В его словах не было и тени шутки. Только твердое, безоговорочное, животное заявление. И в этой дикой, первобытной ревности, в этом жгучем желании быть моим единственным учителем, защитником и владельцем, я почувствовала ту самую опору, в которой так отчаянно нуждалась. Пусть и выраженную его суровым, безжалостным способом.
Мы вышли из кабинета и направились в основной зал. Пространство было огромным, гулким, заполненным металлическим лязгом блинов, скрежетом цепей и едким запахом пота, резины и антисептика. В дальнем углу, под светом софитов, темнел профессиональный боксерский ринг, а вдоль стены, как солдаты, выстроились в ряд тяжелые, потрепанные груши.
— Залезай, — Шон нежно, но решительно хлопнул меня по заднице и легонько подтолкнул в сторону ринга.
Я с неловкостью перелезла через упругие канаты, чувствуя себя гадким утенком на сцене. Он легко, с привычной грацией последовал за мной, его движения были отточенными и мощными, словно он родился на этом ринге.
— Мы тут одни? — оглядываясь по сторонам на пустующие тренажеры, тихо спросила я.
— Пока да, — кивнул он, привычными движениями поправляя бинты на своих руках. — Но сегодня, вроде, Энтони должен заглянуть. Он давно тут не был, говорит, надо форму поддерживать.
Сам босс. Мысль заставила меня внутренне съежиться и тут же выпрямиться.
— И что мы будем делать? — спросила я, невольно сжимая кулаки, чувствуя, как ладони становятся влажными.
— Смотри, — начал Шон, его взгляд стал сосредоточенным, профессиональным, голос — инструкторским. — Во-первых, тебе надо научиться основам самозащиты. Но, думаю, для этой роли лучше подойдет кто-то другой. Потому что я... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, почти болезненное, — Я не смогу к тебе нормально лезть. Не смогу по-настоящему. Ты понимаешь. Нужен кто-то, кто не будет бояться сделать тебе больно. Кто будет видеть в тебе не мою возлюбленную, а цель.
Я кивнула, понимая его лучше, чем он мог предположить. Его инстинкт защищать меня, беречь был сильнее, чем необходимость учить, быть жестким.
— Ну что, Шарлотта, — раздался спокойный, властный голос, знакомый до боли и заставляющий внутренне сжиматься.
Мы оба, как по команде, обернулись ко входу. На пороге, в рамке огромного арочного проема, стоял Энтони. Но это был не тот Энтони в безупречном костюме, чье присутствие заполняло собой любой кабинет. Он был в простых, темных спортивных шортах и простой темной футболке. Его мощные, покрытые причудливым узором татуировок и старых, белесых шрамов руки были по локоть обмотаны бинтами. Мафиозный босс, повелитель империи, выглядел обычным качком. Если можно было назвать обычным эту гору.
— Давай, Шон, я, — Энтони легко, почти невесомо вскочил в ринг, его движения были удивительно легкими и грациозными для такого крупного, тяжелого мужчины. — Надо будет и Льдинку сюда привести, поразминаться, — он ухмыльнулся, и на его обычно каменном, непроницаемом лице на мгновение появилось что-то теплое, почти озорное, живое. Но тут же, словно вспомнив, что он не один, что на него смотрят, он стер улыбку, как ластиком, и его выражение снова стало холодным, нейтральным и собранным, как у хирурга перед операцией.
Шон посмотрел на Энтони, затем перевел взгляд на меня, в его глазах читалось молчаливый вопрос и тень беспокойства, будто он отпускал меня в опасное плавание.
— Все хорошо, — тихо, но уверенно кивнула я ему, больше пытаясь убедить себя.
Энтони подошел ближе, и я в очередной раз, с внутренним трепетом, поразилась его исполинским размерам. Стоя между ними, в центре ринга, я чувствовала себя букашкой, затерянной между двух гигантских дубов. Но при этом — в полной, абсолютной безопасности. Два самых сильных мужчины в моей жизни, два воина, стояли здесь, чтобы научить меня стоять за себя. И в этом был странный, горький, но невероятно важный утешительный смысл.
— Ну что, — вздохнул Энтони, его голос был спокоен, ровен и лишен каких-либо эмоций, как у машины. Он принял простую, расслабленную стойку, его огромные, испещренные шрамами руки были опущены вдоль тела, пальцы слегка согнуты. — Нападай на меня. Покажи, что умеешь. Если умеешь.
Я замерла, чувствуя, как сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Шон молча, с лицом статуи, слез с ринга, заняв позицию у канатов, его взгляд был прикован к нам, напряженный, оценивающий и готовый в любой миг ринуться вперед.
Энтони стоял передо мной, как гора. Неподвижный, дышащий ровно и глубоко, он казался абсолютно неуязвимым, неприступным бастионом. Его расслабленность, его полное отсутствие готовности к защите были почти оскорбительными, бросали вызов.
— Давай, давай, — он поманил меня руками, легким, почти небрежным, снисходительным жестом. — Не думай. Не готовься. Просто делай. В реальной ситуации у тебя не будет времени на раздумья.
Что-то внутри меня, та самая ярость, что копилась все эти дни, смешанная со страхом, отчаянием и обидой на всю жестокость мира, вдруг прорвалась наружу, сметая все барьеры. Я не стала придумывать тактику, не стала вспоминать обрывки знаний из фильмов. Я просто ринулась вперед, как разъяренный, загнанный в угол зверек, с глухим, сдавленным криком замахнувшись и пытаясь изо всех сил ударить его в грудь, в этот непробиваемый мышечный панцирь.
Это было жалко. Смешно. И абсолютно бесполезно.
Он даже не пошелохнулся, не дрогнул. Мои костяшки с глухим, болезненным стуком ударились о твердый, как гранит, мышечный корсет. Прежде чем я успела опомниться, отшатнуться, его ладонь — широкая, шершавая и быстрая, как молния, — легла мне на лоб, легко, почти не прилагая усилий, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки. Я могла беспомощно, истерично молотить руками по воздуху, но не могла до него дотянуться. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ни злости, ни насмешки — только холодная, безжалостная констатация факта.
— И что это было? — его голос по-прежнему был ровным, беззвучным, как ветер в горах. — Эмоциональная разрядка? Выплеск обиды? В реальной ситуации, с реальным противником, ты была бы уже мертва. Твой враг не будет стоять и ждать, пока ты настроишься. И он не будет тебя жалеть. У него не будет моих тормозов.
Энтони не стал ждать, пока я приду в себя, оправдаюсь или расплачусь. Его нога, быстрая, точная сделала молниеносную, почти незаметную подсечку, легко зацепив мои лодыжки. Я потеряла равновесие, как мешок с костями, и с глухим, унизительным стуком приземлилась на липкий от пота пол. Это было не больно — он рассчитал силу идеально, — но невероятно унизительно и неприятно. Воздух с шумом вырвался из легких, в глазах потемнело.
— Босс, — голос Шона прозвучал резко, металлически, в нем слышалась затаенная, готовая вырваться наружу угроза. Его пальцы впились в канаты.
Энтони даже не повернулся к нему, не удостоил взглядом. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, был прикован ко мне, лежащей на полу в позе поверженного врага.
— Шон, она не сахарная, — его тон был ровным, холодным и неоспоримым, как приговор верховного суда. — Если смогла выжить там, в том аду, даже с чужой помощью, значит, потенциал есть. В ней есть сталь. Я это вижу. Но сталь нужно закалять в огне и бить молотом, а не лелеять в тепле и холить. Вставай, Шарлотта. И еще раз. Пока не поймешь, что слепая ярость — твой смертельный враг.
Его слова, холодные, безжалостные, отточенные как бритва, тем не менее, задели во мне ту самую, глубинную струну, на которую он, черт возьми, и рассчитывал. «Не сахарная». «Потенциал». «Сталь». Я не хотела жалости. Я презирала ее. Я хотела силы. Реальной, грубой, способной защитить.
Стиснув зубы до хруста, я с силой оттолкнулась от липкого, вонючего пола и поднялась на ноги, игнорируя ноющую боль в запястье и ссадину на локте. Глаза горели, но уже не от слез, а от чистой, несфокусированной ярости и дикой решимости.
И я снова напала. На этот раз не слепо, а пытаясь скопировать его собственную, молниеносную подсечку. Это снова закончилось плачевно и быстро — он легко, с минимальным движением увернулся, и я снова оказалась на полу, получив легкий, но унизительный толчок его ладони в плечо, который опрокинул меня, как куклу.
— Слишком предсказуемо, — констатировал он, не меняя интонации. — Не повторяй мои движения, как обезьяна, пока не поймешь их сути, не прочувствуешь баланс и импульс. Чувствуй противника. Читай его. Предугадывай.
Не знаю, сколько это длилось. Десять минут? Полчаса? Вечность? Время потеряло всякий смысл, расплылось в мареве боли, унижения и адреналина. Я поднималась снова и снова, как заведенная. Каждое падение, каждый провальный, смешной удар, каждое его короткое, безэмоциональное замечание — «слабый удар», «не теряй равновесие, центр тяжести», «смотри мне в глаза, а не на мои руки, глаза тебе все скажут» — были каплями воды, точащими камень моей слабости.
Я не становилась сильнее физически за этот короткий, адский срок. Но во мне, с каждым новым подъемом, крепла воля. Та самая сталь, о которой он говорил. И с каждым новым подъемом я чувствовала, как крошечная, но важная частица былой беспомощности и страха откалывается и уходит в небытие, оставляя после себя пусть сырую, но твердую породу.
Очередной раз моя спина с глухим стуком встретилась с полом. В мышцах ног и рук гудела огненная боль, в ушах стоял звон и собственное, хриплое, прерывистое дыхание. Но на этот раз я не позволила себе ни секунды лежать, ни на миг закрыть глаза и сдаться. Рывком, на чистой, животной ярости и адреналине, я оттолкнулась и вскочила на ноги, как пружина.
И тут во мне что-то щелкнуло. Не мысль, не тактика, не заранее обдуманное решение — чистый, доисторический инстинкт выживания, тот самый, что когда-то помог мне вырваться из подвала, поднять нож и вонзить его в горло другому человеку. Память тела, загнанная в угол, униженная и отчаянно ищущая выход.
Энтони стоял передо мной, все так же непоколебимый, как утес, ожидая очередной предсказуемой, прямолинейной атаки в корпус или голову. И я нанесла удар. Не в голову, не в корпус. Резко, снизу, с всей силой, на которую были способны мои уставшие ноги, я бью ногой, как битой, прямо между его ног, в самое уязвимое, незащищенное место любого мужчины.
Удар, короткий, хлесткий и отчаянный, пришелся точно в цель.
Энтони не закричал. Не ругнулся. Он просто застыл на месте, его могучее, исполинское тело на мгновение окаменело, застыло в неестественной позе. Потом он медленно, почти незаметно, согнулся пополам, издав короткий, сдавленный, хриплый выдох, больше похожий на стон. Его лицо, обычно абсолютно бесстрастное, исказила гримаса чистой, физиологической, животной боли. Он схватился за пах.
Тишина в зале стала звенящей, давящей, абсолютной. Даже собственное сердцебиение в ушах казалось предательски громким.
Я замерла, смотря на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами, с внезапно нахлынувшим, леденящим душу осознанием содеянного. Я только что ударила Энтони Скалли. Босса мафии. В пах. Со всей дури.
Шон, стоявший у канатов, застыл как изваяние. Я видела, как его пальцы сжали веревку до побеления костяшек, а взгляд, острый и дикий, метнулся от моего побелевшего, испуганного лица к согнувшейся фигуре его босса. В воздухе повисло невысказанное, густое и опасное напряжение, пахнущее порохом и кровью.
— Твою мать... — из согнутой фигуры Энтони вырвался низкий, хриплый, пропитанный болью рык, больше похожий на стон раненого медведя. Он медленно, с видимым усилием выпрямился, его лицо все еще было бледным, а в глазах, влажных от боли, стояла та самая, знакомая любому мужчине до содрогания, животная агония.
— Босс, она не хотела! Она не сообразила! — Шон, отбросив всякую осторожность и субординацию, резко перелез через канаты и встал между мной и Энтони, его поза была защитной, готовой к бою, а голос — напряженным, рвущимся до предела. — Она не контролировала... Это чистый инстинкт, она не думала...
— Нормально всё, — Энтони отмахнулся от него властным, хотя и слегка дрожащим жестом, хотя его собственное дыхание все еще было сбитым, прерывистым. Он сделал шаг вперед, и Шон инстинктивно отодвинулся, но не убрал свою защитную стойку полностью, оставаясь живым щитом. — Удар... Блять... Поставлен... — он снова коротко, с болью выдохнул, стиснув зубы. — Почти то, что и хотели. Говорил же — есть в тебе сталь. Грязная, неотшлифованная, но чертовски эффективная.
Я стояла за спиной Шона, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки от страха, стыда и дикого осознания содеянного.
— Извини, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, виновато и по-детски беспомощно.
Энтони перевел на меня свой тяжелый, все еще затуманенный болью взгляд. К моему величайшему изумлению, в его глазах не было ни злости, ни ярости, ни желания мести. Была усталая, почти профессиональная одобрительная серьезность, как у тренера, увидевшего у ученика проблеск таланта.
— Все нормально, Шарлотта, — он повторил это уже более ровным, властным тоном, хотя рука все еще непроизвольно потянулась помассировать низ живота. — В реальном бою, не на жизнь, а на смерть, все средства хороши. Цель — выжить. Любой ценой. Но... — он сделал небольшую, многозначительную паузу. — Просто больше не бей меня туда. Понимаешь? Мне еще с Льдинкой заниматься. Она меня прибьет нахер, если я вернусь не в строю. Надо хоть живым и функционирующим быть.
Эти слова, сказанные с такой нехарактерной для него долей самоиронии и простой человеческой усталости, разрядили невероятное, сгустившееся до предела напряжение. Шон медленно, с облегчением выдохнул, и его плечи наконец расслабились.
Энтони повернулся к Шону, его лицо снова стало маской деловой серьезности.
— Ладно, на сегодня с нее хватит. Хватит с лихвой. Отведи ее, пусть отдохнет, растрет ушибы. А завтра... — он бросил на меня короткий, оценивающий взгляд, в котором читался некий новый, уважительный интерес, — Подумаю, кто из наших сможет с ней заниматься, не рискуя своим репродуктивным будущим. Нужен кто-то быстрый и с хорошей реакцией.
С этими словами он развернулся и, все еще немного скованно, не совсем прямо, направился к выходу из ринга, оставив нас двоих под безмолвными, осуждающими взглядами невидимых зрителей — тяжелых, неподвижных боксерских груш.
— Шон? — мой шепот был полон остаточного напряжения, неуверенности и детской потребности в одобрении. Я все еще не могла поверить в то, что только что сделала.
Он повернулся ко мне, и его лицо, прежде напряженное до предела, смягчилось. Он положил свою большую, теплую, знакомую руку мне на затылок, притягивая мой лоб к своим губам в коротком, твердом, успокаивающем поцелуе.
— Все хорошо, Шарлотта, — его голос прозвучал глубже обычного, слегка хрипло, но в нем уже не было и тени тревоги. — Энтони прав. На все сто. Ты сделала именно то, что должна была сделать в реальной, смертельной ситуации. Ты выжила. Здесь, на ринге. — Он отвел меня к краю ринга, сам перелез первым и помог мне, взяв за талию, словно я была хрустальной вазой, а не только что нанесшей грязный удар дикаркой. — Завтра, — продолжил он, пока мы медленно шли к раздевалке, его рука лежала на моей пояснице, твердая и поддерживающая, — Будет работа с ножом. Основы.
Я резко остановилась, как вкопанная, уставившись на него в неподдельном ужасе.
— Что? Нож?! — в моем голосе прозвучал чистый, неконтролируемый испуг, почти паника. Идея снова держать в руках холодное, острое лезвие, после всего, что случилось, после той крови и того хруста, вызывала во мне леденящий, тошнотворный ужас, подкатывающий к горлу.
Он обернулся и посмотрел на меня, его взгляд был серьезным, спокойным, но полным глубокого понимания.
— Да. Ты будешь учиться им владеть. Правильно. Четко. Без паники. Чтобы больше никогда, слышишь, никогда не чувствовать себя беспомощной перед ним.
Он вздохнул, тяжело и устало, и в этом вздохе слышалась вся его неизбывная усталость, вся его боль, все его сожаления и вся его железная решимость защитить меня, даже если для этого придется научить меня самой быть оружием, стать частью этого жестокого мира, который он так старался оградить от меня.
— Моя любимая, — он снова поцеловал меня, на этот раз быстро, нежно, но властно в губы, словно запечатывая этим поцелуем свое обещание, свою защиту и нашу общую, нелегкую судьбу. — Все. Поехали домой. Ты сегодня молодец.
И мы пошли по длинному, пустынному коридору, оставляя позади запах пота, крови, металла и эхо недавней, странной схватки. Впереди был дом, тишина, гнетущее ожидание и грядущие, самые тяжелые в жизни похороны. Но теперь у меня было знание, крошечное, но невероятно важное: я не была просто жертвой, просто травмированной душой. Во мне, глубоко внутри, была сталь. Настоящая. И завтра я начну учиться ее ковать.