Глава 26. Не с той, не о том.

Джейк
Просыпаюсь от какой-то липкой тишины. Комната серо-чёрная, воздух тяжёлый, пахнет потом, дымом и вчерашним вином. Штора бесполезная тряпка, солнце пробивается сквозь неё, как будто специально, чтобы добить. На часах 4:17. Рядом Николь. Спит. На боку, волосы растрёпаны, губы чуть приоткрыты, подушка забрала у неё пол-лица. На ней только простыня, и то наполовину. Красивая, спору нет. Тело как будто создано, чтобы отвлекать. Сильная, податливая, шумная такая, что умеет сделать ночь яркой и короткой. И всё же, лежу и понимаю, что во мне нет ни искры, ни желания остаться. Всё, что между нами было просто механика. Физика двух тел, решивших забыться. Я никогда не остаюсь. Не из принципа, а потому что не могу. Я не тот, кто пьёт утренний кофе и слушает, как капает кран. Я тот, кто уходит. Тихо. Всегда.

Я поднимаюсь, натягиваю джинсы, потом майку, куртку. Не смотрю на неё. Не хочу ловить этот сонный, немного растерянный взгляд тот, что всегда один и тот же, будто все они прошли через один фильтр. Никаких слов, ни «позвони», ни «пока». Просто дверь, щелчок, шаг за порог, и всё.

Улица встречает прохладой, сыростью и запахом свежего хлеба. В таких утраx город будто живой, усталый, помятый, с улицами, где недавно смыло грехи ночи. Я достаю сигарету, прикуриваю. Иду медленно, слушая, как скрипят кеды по мокрому асфальту. Вдыхаю дым, чувствую, как он царапает горло, и впервые за ночь ощущаю хоть что-то настоящее.

И, конечно, она снова приходит в голову. Эмили. Сука, почему ты там? Почему не отпускаешь? Я делаю всё правильно: напиваюсь, трахаюсь, смеюсь громче, чем нужно, делаю вид, что мне плевать. Это должно работать. Это всегда работало. Но не с тобой. Ты сидишь у меня под кожей, как заноза, и не даёшь дышать. Я закрываю глаза — и вижу твой взгляд. Холодный, прямой, будто ты смотришь не на меня, а внутрь. Ты не похожа на остальных. Не играешь, не подстраиваешься, не боишься. Не бежишь. Просто стоишь. И этим бесишь. Ты бьёшь без звука, без истерик, без поз. Только словами. Только правдой. И именно поэтому я взрываюсь рядом с тобой. Потому что ты слишком настоящая.

Я помню, как ты спросила — почему я веду себя так, будто живу в прошлом. А потому что, мать твою, я в нём живу. У меня нет будущего, Эмили. Оно кончилось в тот день, когда твоя фамилия стёрла мою. Когда мой отец потерял всё из-за твоего. Ты даже не знаешь этого. Не знаешь, что твоя «идеальная» жизнь началась там, где моя закончилась. И, может, ты и правда ни при чём, но твоя кровь — на другой стороне. И мне достаточно одного взгляда на тебя, чтобы это вспомнить. И я ненавижу, что при всём этом ты мне интересна. Что я хочу тебя, даже зная, что не должен. Что, несмотря на всё дерьмо между нами, ты — единственная, кто умеет смотреть так, будто видит дальше, чем я хочу показать.

Сигарета догорает, обжигает пальцы. Отлично. Хоть боль настоящая. Выкидываю окурок, топчу каблуком. Возвращаюсь домой, и, конечно же, Томас уже на кухне. Всегда вовремя, этот ублюдок. Пьёт кофе, как будто специально ждёт, когда я ввалюсь после очередной "великой" ночи.

— А, вот и ты, — тянет он, скользя по мне взглядом. — Судя по рожe, ночь была на уровне.

— Если б не она, я бы сейчас кому-то челюсть сломал, — бурчу, бросая куртку на стул.

— "Она" — это Николь? Та, что чуть ли не сжигала тебе каждый раз взглядом у бара?

— Угу. Имя из серии "забудь после оргазма".

Он ухмыляется, ставит кружку. — Ну, хоть отдохнул?

— Неа. Ни хрена. Было дико, было жёстко, но пусто. Как будто трахался в вакууме.
Томас качает головой, хмыкает. — Значит, дело не в ней.

— Очевидно.

— Эмили?

Я фыркаю, усмехаюсь. — А в кого ещё? Эта чёртова принцесса засела в голове. Я злюсь на неё, смеюсь над ней, стараюсь бесить её, но потом думаю. Опять. Всегда. Она раздражает меня до дрожи, Том. Говорит вещи, которые никто не смеет говорить. Смотрит так, будто видит всё, что я прячу.

— И тебе это не нравится.

— Это делает меня уязвимым. А я ненавижу быть уязвимым. Понимаешь? Я строил себя годами из осколков, из злости, из крика. А она просто появляется и трещины снова расходятся. И я не понимаю, зачем. Не понимаю, почему. Это не про влечение. Это как будто я стою перед зеркалом, и впервые вижу, насколько я... поломан.

— Может, она просто не боится тебя.

— Да все боятся. И правильно делают. Но она нет. Она остаётся. Говорит спокойно, будто ей всё равно, что я сейчас взорвусь. И это... сбивает. Я не знаю, чего хочу, чтобы она исчезла или чтобы подошла ближе.

Томас смеётся. — Пора тебе дневник заводить, поэт.

— Иди нахер.

Он всё ещё ржёт, и я, не выдержав, тоже усмехаюсь. И, как бы странно это ни звучало, становится легче. Хоть кто-то рядом не копается в моей башке.

Потом он уходит. Я остаюсь один. Стою у окна, сигарета тлеет между пальцами, дым стелется по стеклу. Смотрю, как город просыпается — тусклые огни, редкие машины, первые звуки утра. Делаю затяжку. Курю глубже, чем нужно. Горло дерёт, глаза режет.

Думаю о ней. О том, как она смотрела, когда я сказал про отцов. Как на секунду дрогнула. Маска треснула, и в этом миге — чёрт, я видел, что она чувствует. И мне стало плохо. Потому что я не хотел причинять ей боль. Хотел, чтобы она поняла. Чтобы знала, почему я такой. Почему всё во мне — оборонительная реакция. А получилось, как всегда — грубо, резко, через разрушение.

Я выдыхаю дым, опираюсь лбом о холодное стекло. Может, я просто устал. От себя, от этих бесконечных игр, от того, что делаю вид, будто контролирую хоть что-то. Может, я просто хочу, чтобы кто-то разглядел всё это и не сбежал.
Только не она. Её взгляд слишком чистый, слишком прямой. Он прожигает до кости. Сожрёт меня, если подойти ближе.

Выдыхаю резко, гашу сигарету об подоконник, наблюдаю, как тлеющий огонёк умирает. На улице рассвет. Мир снова делает вид, что всё в порядке.
А я делаю вид, что не думаю о ней.