Сердце чернокнижника

....И даже когда мир рушится — я знаю, где тепло.

Ты — не место. Ты — не слово. Ты — прикосновение, в котором я жива...

Торговый центр шумел, как улей — гул голосов, звонкие детские крики, всполохи гирлянд на витринах и терпкий запах сладкой ваты. Всё казалось ярким, чуть искусственным, словно поверх уставшего города натянули праздничную иллюзию.
Вика держала в руках пару бумажных пакетов: подарки для Влада и Инны, игрушки, книжки в мягкой обложке, сладости — для мальчика из соседней квартиры. А главное — она уже выбрала и заказала всё для сирот из приюта. Плюшевые мишки, конструктор, куклы, машинки, тёплые вещи, варежки, обувь, пазлы, настольные игры, шоколад, цветные карандаши и фломастеры, альбомы для рисования — целые коробки.
Эти подарки должны были вынести позже, когда Вика будет уходить — помочь загрузить в машину. Детки из приюта особенно ждали чуда. В Новый год, когда даже уставшие взрослые на мгновение вспоминают, что значит верить по-настоящему.

Вика машинально потянулась к телефону.
Экран мигнул — новое сообщение от Влада.

《Малыш, привет. Ты уже купила подарки? Я вышел из суда. Развели. Щас поеду в один магазин, а потом за тобой.💋》

Сердце дрогнуло.
Она улыбнулась, коротко, тихо — себе.

Пальцы застучали по экрану.

《 Да, милый. Я ещё в центре. Почти всё выбрала. Жду тебя. Осторожно за рулём.🙏🏼💋》

Сегодня был тот редкий день, когда сердце чувствовало себя не виноватым за радость.
Но ощущение тревожного предчувствия не уходило. Она часто так чувствовала — будто тень уже здесь, где-то рядом, просто ждёт момента.

— Интересный выбор, — раздался знакомый голос за спиной.

Вика обернулась.
Он стоял, облокотившись на перила, с бумажным стаканом в руке. Его взгляд — цепкий, внимательный, слишком живой. Казалось, он не просто увидел её, а ждал. Хотя сам только что появился.

На секунду — пауза. Она не знала, что сказать. Сердце сбилось с ритма, а пальцы крепче сжали ручки пакета.
— Олег?.. — выдохнула она. — Что ты здесь делаешь?

— Удивлён не меньше, — спокойно ответил он. — Но, кажется, всё складывается правильно.

Олег  не спеша повернул голову в сторону ближайшего кафе, но в этом движении Вика уловила что-то… слишком намеренное.

— Угостить тебя кофе — это будет не преступление, правда?

Она чуть выпрямилась.
—Нет, это не преступление.
Но это — риск.

Они были в людном месте. Фото — одно, выложенное с нужной подписью — и всё. Скандал после развода. Ведьма. Разлучница. Ещё и с другим экстрасенсом...Она знала, как быстро общество рвёт на части тех, кто не вписывается в привычные рамки. А сейчас — всё, что ей хотелось, — это защитить не себя, а Влада. От новых заголовков, от сплетен, от сомнений. Но уйти было бы грубо. Невежливо. А главное — бессмысленно. Потому что он всё равно уже её увидел.

— Только ненадолго, — сказала Вика тихо, будто прощаясь с ощущением безопасности. Она поправила волосы, словно надевая маску спокойствия. И пошла рядом с ним к столику.

Они сидели у окна в глубине уютного кафе. За стеклом мягко мерцал свет гирлянд, а внутри царила тишина —  город остался где-то за пределами этой прозрачной границы.
Олег пододвинул к ней чашку кофе и смотрел на неё, не отрываясь. Казалось бы, просто девушка — хрупкая, в платье, с чуть растрёпанными от снега волосами, с уставшими глазами. Но сейчас, при мягком свете кафе, её черты казались почти нереальными — слишком тонкие, слишком живые. Эти глаза... они как-то сразу задевают. Глубже, чем положено. Не как у девушки, а как у человека, которого будто ты знал всегда.

Он впервые видел её по-настоящему несколько дней назад, на финале двадцать второй «Битвы». Она пришла, как молчаливая тень. Спокойная, сильная, словно сама смерть стояла рядом. Тогда Олег знал её только по экрану. А сейчас...

Он помолчал, а потом тихо произнёс, не отрывая взгляда:

— Скажи, а ты уверена, что он — твой путь? Не твоя ошибка?

Вика медленно подняла глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Олег чуть наклонился вперёд, его голос стал тише:

— Просто… ты очень сильная. Глубокая. В тебе есть то, что редко встретишь. Но Влад... он не из тех, кто пойдёт рядом. Он — тот, кто тянет за собой. Или тянет вниз. Ты уверена, что хочешь этого?

Пауза.

Вика обхватила чашку ладонями, как будто ей вдруг стало холодно.

— Я не слепая, Олег, — тихо сказала она. — И я не влюбилась в его видимость. Я видела, что под ней. Всё видела.

Он не понимал, что с ним. Почему сердце вздрогнуло, когда она заговорила? Почему хотелось просто сидеть и слушать её голос, будто в этом — тишина, которую он давно потерял?

— Видеть — не значит справиться. Он идёт по грани. Всегда. А ты — свет. Ты можешь потухнуть рядом с ним.

Она молчала, но не опустила взгляд.

— Ты просто не знаешь его, — сказала Вика. — Не как я.

Олег усмехнулся, но в этой усмешке было горькое:

— Может, и не знаю. Но знаю, что иногда люди, которых мы спасаем, утягивают нас ко дну, когда сами тонут.

Она чуть помедлила, потом сказала, мягко, но твёрдо:

— А если мы вытаскиваемся вместе?

Олег откинулся назад, смотрел на неё долго. Взгляд его был острым, проникающим, но в глубине — что-то тревожное. Страх за неё? Ревность?Боль? Или попытка понять, как далеко она уже зашла в отношениях с Владом.

— Ты всё молчишь, — мягко сказала Вика, ловя его взгляд. — Что-то не так?

Олег откашлялся, будто поймали на мысли, которую нельзя вслух.
— Нет-нет... Просто смотрю на тебя и думаю. С тобой... сложно. Ты другая.

Вика чуть улыбнулась, но взгляд её стал тревожнее.
— Я знаю, все говорят, что я странная, — она пожала плечами.

Олег поднял брови:
Ты изменилась, — произнёс он, внимательно вглядываясь в неё. — Стала тише. Красивее. В тебе появилась какая-то… глубина. Но глаза всё так же кричат, как тогда на битве.
Вика чуть улыбнулась, сделал глоток  кофе...
— Сейчас всё слишком громко. Вокруг. Внутри.
— Это из-за него?
Она отвела взгляд, затем снова посмотрела на Олега:
— Да. Из-за Влада.
Он молчал. Не перебивал.
— Все твердят, что я разлучница, — проговорила она негромко. — Что увела его из семьи. Но, Олег… я никого не уводила. Там уже не было семьи. Только сосуществование. Без любви. Без прикосновений. Без жизни. Он был один. И я — тоже. Мы просто нашли друг друга.
Олег нахмурился, чуть склонил голову.
— Но ты понимаешь, что сейчас ты на виду. И все это будут использовать против тебя. Каждый.
— Я знаю, — кивнула она. — И это страшно. Но страшнее всего — за него. Он внутри гораздо тоньше, чем кажется. Честный. Израненный. С таким количеством любви… что я до сих пор не понимаю, как он не сгорел раньше.
Олег снова откинулся назад, прислоняясь к спинке кресла, смотрел на неё, потом тихо выдохнул:
— Он не такой простой, как кажется. Вика, он работает с демоном.
— Не говори этого, — твёрдо перебила она. — Он показал мне свою тьму. Не прятал. Не играл. Просто стоял рядом. И я… не могла не полюбить.
Она на секунду замолчала, затем добавила, уже тише:
— Ребёнок, которого она ждёт... — голос Виктории дрогнул, но она выговорила: — это не Влад. — Я увидела это ещё на финале, — сказала Вика, глядя прямо на него — Когда она подошла. Это было как удар — внезапное знание. Но я… не могла сказать Владy. Это не моя истина. Он должен услышать её от Лены. Хотя… она, скорее всего, не скажет.
Девушка отвела взгляд, чашка в её руках чуть дрожала. Олег, я не рушила. Я просто полюбила парня…
…который слишком долго жил на грани тишины. И если я что-то и разрушила — так это его одиночество.
Медиум замер. Сначала не поверил, потом его лицо резко изменилось.
— Ебать… — выдохнул он. — Ты серьёзно?

Вика кивнула, опустив взгляд.
— Слишком серьёзно.
— Ну и пиздец. Прости, — тут же добавил, глядя на неё. — Я просто… охренел.

— Мы вместе теперь, Олег. И всё совсем иначе.
Он моргнул, как будто получил пощёчину. Потом выдохнул, раздражённо:
—  Он жил с ней, потому что думал, что так правильно. Потому что боялся разрушить чужой мир. А сам рушился изо дня в день.
Парень провёл рукой по лицу, откинулся назад, уставился в потолок.
— Вот это поворот. Ты меня сейчас добила, Вик. Я всё думал — он виноват, он изменил, он сбежал… А выходит — он спасся.
— Мы оба, — сказала она почти шёпотом. — Мы оба вытащили себя.
Наступила тишина. Почти вязкая. Только гул торгового центра за стеклом и лёгкий стук её пальцев по фарфору чашки.
Олег покачал головой, криво усмехнулся:
— Ты всё равно слишком хорошая. Даже для него.
Вика улыбнулась — чуть, с грустной теплотой.
— А он — единственный, кто знает, кто я на самом деле.

Несколько мгновений они молчали. За окнами метель плавно терлась о стекло, превращая день в размытую, снежную акварель.

Чтобы разрядить воздух, Вика спросила, улыбнувшись чуть натянуто:
— А ты-то чем здесь занимаешься, Олег? Что вообще делаешь в этом глянцевом месте?

Молодой медиум усмехнулся, чуть расслабившись.
— Мы с братом открыли магазин в Самаре. Вся эзотерика: редкие амулеты, камни, травы, руны. Всё по-настоящему, без шарлатанства. И вот теперь решили выйти на Москву. Здесь — отдельная точка в центре. Я как раз поставщика встречал, кофе решил взять… а тут ты.

Он снова взглянул на неё. Она невольно поёжилась от его взгляда — не потому, что было неприятно. Наоборот. Этот взгляд был слишком изучающий, как будто он заглядывал в самую глубину. Словно искал ответ, которого сам боялся.

----

Морозный день резанул лицо, когда Влад вышел из машины. Снег укрывал улицу хрустящим покрывалом, а под ногами что-то приятно скрипело. Он толкнул стеклянную дверь с золотой надписью "Atelier de Lumière" и вошёл в тепло ювелирного бутика.
Внутри пахло деревом, дорогой кожей и терпкими восточными духами. Пространство было оформлено минималистично, но со вкусом: матовое стекло, бархатные подставки, витрины с драгоценностями, будто из другого мира.
— Добрый вечер, — к нему сразу подошла женщина в чёрной водолазке, с идеальной причёской и внимательными глазами. — Чем могу быть полезна?
Влад достал из кармана небольшой свёрток — аккуратно сложенную в мешочек ткань, внутри которой лежал турмалин. Камень, что Вика вручила ему на финале… С того самого вечера он всегда был с ним — то в кармане, то под подушкой, то в машине.
Теперь он знал, что делать с ним.
— Мне нужен мастер. Кто-то, кто может работать с этим камнем… тонко. Не испортить.
Он протянул мешочек, и женщина осторожно взяла его в ладони, открыла.
— Турмалин… Чистый, красивый. И такой редкий срез. Откула он у вас?? Что вы хотите сделать?
Влад на мгновение задумался. Её голос казался приглушённым, будто звучал издалека. Он видел перед глазами Вику — ту, как она стояла в финале, рядом, молчаливая, сильная, словно оберегала его собой. Как смотрела ему в глаза. Как дала этот камень, не сказав ни слова, но вложив в жест всё.
— Два кулона. Или браслета. Один — ей. Один — мне. Не одинаковые, но из одного камня. Чтобы чувствовалась связь.
Он замолчал. А потом добавил:
— Не как парные украшения из гхлянцевого каталога. Не банально. Это должно быть… как амулет. Как якорь. Как признание без слов.
Женщина кивнула с уважением — в её взгляде промелькнуло понимание.
— Я позову мастера. Он любит такие заказы. Дайте нам несколько дней. И…
Она посмотрела на него внимательнее, словно что-то прочитала:
— Вам повезло. Такой камень, в таких руках… работает.
Влад слегка усмехнулся.
— В её руках — он оживает.

----

Дверь кафе распахнулась, впустив внутрь поток холодного воздуха и гул торгового центра — звяканье пакетов, истеричный смех подростков, бодрое «С наступающим!» от промоутеров у ёлки. В этом нескончаемом водовороте мелькнули чёрные перчатки, длинное пальто и знакомая походка, будто не идущая, а скользящая над полом.

Александр Шепс появился в проёме, как всегда — внезапно и с лёгким оттенком театральности. Чёрный шарф сполз с плеча, капли талого снега сверкали на волосах. Он оглядел кафе, словно знал, кого ищет. В кафе будто на секунду сгустился воздух. Он заметил их взглядом, и уголок его губ приподнялся в знакомой полуулыбке. Взгляд — быстрый, острый — скользнул по Олегу и задержался на Вике.

— Ну вот, — хмыкнул он, подходя ближе, — а я-то думал, вы уже тайный орден ведьм и медиумов организовали. А вы тут, чёрт возьми, просто кофе пьёте. Разочарование.

Олег скривился: — Шепс…

— Шепс — это когда пресс-конференция. А тут я просто в шоке, — с ленцой продолжал Александр, стягивая перчатки. — Открываю ленту, а там: «Разлучница Виктория Райдос замечена с новым экстрасенсом». Фото — ужас, как после сеанса у пьяного ясновидца. Сбоку, пикселей десять. Думаю — дай проверю. И вуаля.

Он ткнул пальцем в воздух, как будто совершал пас руками.

— И вот вы. Прямо как по чёртову предчувствию. Мне даже оракул не понадобился, представляешь?

Вика тихо выдохнула сквозь смешок, глядя в чашку.

— Добрый день, Александр…

Она знала его слишком давно, чтобы не чувствовать: за этим юмором всегда что-то большее. Их познакомила «Битва» — ещё шестнадцатая. Когда он был с Мэрилин, а она — чужая и молчаливая. И всё же — родственная.

— Привет, дорогая. Надеюсь, твоя новая слава ведьмы-разрушительницы тебе не мешает? А то я вот магазин хотел назвать «Проклятые сердца», но, похоже, ты уже заняла эту нишу. Коммерчески очень выгодно, кстати.

Олег фыркнул, чуть прищурившись:

— Ты можешь говорить нормально, хоть раз?

— А я, по-твоему, зря сквозь метель шёл? Чтобы тут драму играть? Не, спасибо, — Александр уселся напротив, достал телефон, показал экран: заголовок «Поражение в “Битве” и новая любовь: экстрасенс уходит к ведьме с кладбища».

— Название как у дешёвой хоррор-комедии, — проворчал он. — Где они этих копирайтеров вообще берут?

— Уже неважно, — тихо сказала Вика. — Пусть пишут. Мы не прячемся.

Шепс вдруг замолчал. Улыбка исчезла. Он посмотрел на неё — внимательно, серьёзно. Совсем иначе.

— И правильно. Потому что это — единственное, что их пугает по-настоящему: вы, живые.
Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на груди. Олег напряжённо молчал. В воздухе повисла тишина, похожая на статическое электричество перед грозой.

— Мы все знали, что он несчастен, — вдруг произнёс Александр. — Все. Но теперь он — рядом с тобой. И, знаешь, впервые за всё это время… он похож на человека, а не на призрак, который сам себя пережил.

Он посмотрел на Олега с лёгкой полуулыбкой, в которой было всё: и сочувствие, и вызов, и доля жестокой честности.

— Только не мешай им, братец. Мы все когда-то проигрываем, даже если думаем, что спасаем. Особенно если любим не тех, кто нас видит. Или любим тех, кто не любит нас.

Олег не отреагировал. Только резко втянул воздух и отвёл взгляд. Вика, не двигаясь, сидела с чашкой в руках. Её глаза были спокойны — на поверхности. Но пальцы дрожали.

Александр чуть склонил голову. В его голосе снова появилась ленца, но теперь в ней была тень усталости.

— Не бойтесь. Они всё равно всё переврут. Хоть сиди дома, хоть говори правду — везде будет грех. Так хоть не врите себе.

Вдруг телефон Вики зазвонил. На экране — имя Влада. Она на мгновение замерла, потом взяла трубку.
— Привет, малыш, — голос Влада звучал спокойно, но с лёгкой торопливостью. — Я только что зашёл в центр. Где ты?

Вика улыбнулась, чувствуя, как напряжение чуть спадает.

— Я в кафе, на первом этаже, около книжного — тихо ответила она. — Жду тебя.

— Хорошо, — ответил Влад. — Скоро буду.

Через несколько минут дверь кафе мягко открылась, впуская не мороз, а лишь лёгкий сквозняк с запахом свежесваренного кофе и ванили.
Высокий, уверенный, как буря, которая ещё не разразилась, но уже чувствуется в каждом вдохе воздуха. Его рост сразу притягивал взгляд — сильная, прямая фигура, будто высеченная из камня. На нём была чёрная куртка, плотная, мягко обтягивающая плечи, подчёркивая мужскую силу. Из-под воротника серого шарфа выглядывала татуировка. Кадуцей. Змеи свивались, как нити между мирами. Она смотрела —  слышала: он уже там был. И вернулся. Но не один.
Янтарные глаза — те самые, в которых можно было утонуть, не заметив, как сгорело всё вокруг, — скользнули по залу, и остановились. На ней.
Вика почувствовала, как сердце сжалось и тут же растаяло — будто кто-то развёл ладонями огонь внутри груди. Его взгляд был такой, как в ту самую ночь — тревожный, беззащитно сильный и слишком знакомый. В этот миг весь шум кафе исчез. Остались только его шаги, его взгляд, и то, как он видел её.
Но он видел не только её.
Глаза чернокнижника на мгновение задержались на мужчинах, сидевшие напротив неё — Александр Шепс, холодно-ироничный, и Олег, напряжённый, будто готовый снова что-то сказать. И что-то в лице Влада едва заметно изменилось — челюсть напряглась, в зрачках мелькнула ярость, как у зверя, что учуял чужаков возле своей стаи.
Он не позволил себе вспышки. Но она чувствовала: он сдерживает себя — намеренно, мучительно, почти физически, протирая свой подбородок.
И всё равно — он пошёл не к ним, а к ней. Только к ней.
Подойдя, он молча склонился и бережно коснулся губами её лба. Словно ставил печать, охраняющую, возвращающую. Его пальцы мягко коснулись её плеча —  спрашивая: ты в порядке?
Влад сел рядом с Викой. Не просто рядом — в пространство, где она дышала. Мягко, медленно, но с той уверенностью, от которой по коже шёл ток.
Его колено почти касалось её. Плечо — уже касалось.
Он не смотрел на Олега. Он смотрел только на неё.
Но Олег уже был напряжён.

— Ты всегда умеешь  появляться во время — бросил медиум, взглядом сверля Влада.
—  А ты — в самый неподходящий момент. В этом мы разные. — ответил Влад тихо, даже лениво. Но в его голосе была ледяная насмешка.

— Мы разговаривали, — Олег дёрнул бровью.
— Ты гховорил. Она молчала. Это немногхо разное, тебе не кажется?

Вика опустила взгляд. Она чувствовала — земля под столом дрожит, только никто не видит.

— Забавно, как ты вцепился в неё, будто она спасательный круг. Боишься, что уйдёт?

Влад повернулся. Янтарные глаза — тёмные, затянутые дымом, словно в них бушевал пожар под стеклом.

— Ты видишь в ней кругх, а я — берегх. И, в отличие от тебя, я умею плыть.

«Бля, да ты сегодня Гоголь на тёмной стороне. Но если он сейчас ещё слово скажет — я вылезу и сделаю из него настойку!» — прошипел Толик.

Олег напрягся. Его дыхание участилось.
— Я знаю, что в тебе. Что ты притягиваешь. И не контролируешь.

Влад медленно откинулся на спинку кресла, не сводя с него взгляда.

— Я держу в узде то, что ты даже не в силах назвать.
— Он разрушит тебя! Сожрёт твой свет, и ты даже не заметишь- Резко отрезал Олег, посмотрев на Викторию.

Пауза.

Лёгкий стук чашки о блюдце. Люди в кафе уже замолчали. Воздух стал густым, как перед грозой. Александр Шепс сидел всё это время, не вмешиваясь. Но сейчас с раздражённым выдохом убрал со лба прядь волос и заговорил:

— Господа... Я понимаю, зима, холодно, хочется драки, крови и бубнов, но давайте не здесь, а? Я тут кофе жду, а вы — как на кладбище с лопатами.
— Сиди, Саш, — Олег даже не посмотрел на него. Голос сорвался, стал почти хриплым. — Ты не понимаешь! Он может её...
— Что? — Влад встал. Быстро. Взгляд стал тяжёлым, как плита. — Скажи вслух, он может ЧТО?

«ДААА! Вот это началось! Держи меня, Господи, — вопил Толик. — Ну дай я хоть глаза ему закрою навсегда, а?»

— Ты... ты сам не понимаешь, что в тебе сидит! — выкрикнул Олег. Его голос вздрогнул. Он резко поднялся, кресло скрипнуло. — Тебе нравится разрушать! Медленно, изнутри!

Он посмотрел на Вику. Почти умолял:
— Он сломает тебя. Он вытянет из тебя свет, и ты даже не поймёшь, когда перестанешь быть собой!

Тишина.

Влад смотрел на него. Без гнева.
Только боль. Сдержанная. Глубокая. Настоящая.

— Олех, она — единственное, что держит меня от падения, — сказал он.

Шепс покачал головой.
— Ну всё, конец спектаклю. Давайте-ка выдохнем, по очереди. Олег, ты на грани — сейчас закричишь на весь торговый центр. Влад — ты его реально сожжёшь взглядом. И, между прочим, здесь сидит девушка. Может, хоть её чувства вспомните?

Олег шагнул назад. Глаза блестели — от злости, отчаяния, ревности.
Он прошептал:

— Только не сломай её... Не сломай...

Влад ничего не ответил. Он просто взял Вику за руку. Мягко, но крепко.
Она не отдёрнула. Только смотрела — в его глаза, в которых был весь шквал, сдерживаемый ради неё.
Вика, до этого молчавшая, встала. Руки дрожали, но голос был ровный, почти страшно тихий:
— Ты всё время говоришь: Не сломай её.
Ты ведь не просто волнуешься за меня, Олег.
Я чувствую. Это не дружба.. Дружба — это когда ты уважаешь мой выбор. Даже если он не в твою пользу.

Она сделала шаг к нему, глаза сверлили:
— Я иду за Владом не потому, что он идеален.
А потому что рядом с ним я настоящая.
Я — не твоя фантазия, Олег. Я не светлая идея, которую можно оберегать от тьмы.
Я сама из неё сделана.
И если кто-то сейчас пытается сломать меня — это ты.
Сомнениями. Подменой искренности заботой. И своим страхом.
Олег отвёл взгляд. Впервые за весь разговор.
Александр тихо выдохнул:
— Ну вот. Теперь хоть правда прозвучала.
Олег медленно поднялся, но не отодвинул стул. Взгляд его был твёрдым, сосредоточенным. Он явно не собирался отступать.

— Я не против твоего выбора, — наконец сказал он, глядя Вике в глаза. — Но боюсь, ты не всё понимаешь, Виктория.

Она смотрела на него спокойно, но внутри — ощущала, как натянутая струна между ними дрожит на грани разрыва.

— Я многое понимаю, Олег, — ответила Вика. Голос звучал мягко, но с внутренней силой. — И если ты действительно хочешь остаться другом — я не против. Только прошу: уважай мой выбор.

Влад стоял чуть позади, но всё чувствовал. Его пальцы привычно коснулись подбородка — спокойный жест, почти медитативный. Он молчал, но в его взгляде была твёрдость.

Пауза повисла, словно всё кафе на секунду стихло. Олег чуть прищурился, будто хотел что-то сказать — и вдруг:

— Ну что ж, — вмешался Шепс, — Я думаю, на сегодня нам всем хватит философии, дружбы и скрытых угроз. А ты, Влад, береги её..

Влад повернул голову, спокойно посмотрел на него, потом на Вику — и кивнул.
— Пора, — тихо сказал он. — Тут и так слишком много шума.

Он подал Вике пальто, мягко коснулся её плеча. Та взяла его руку — и они пошли к выходу, не оборачиваясь.

Олег остался стоять. А Александр только усмехнулся:

— А ты, брат, всё ещё не понял, да?

Они прошли мимо стеллажей с пряниками и гирляндами, мимо витрин с искусственными ёлками и скидками на жизнь, которую они не выбирали. Люди вокруг снова задвигались, заговорили — будто кто-то отпустил замерший воздух.
Но внутри них обоих — всё ещё звенела тишина. Хрупкая, тревожная, как лёд, по которому уже идут шаги.
Сотрудники магазина вынесли заказ Вики на парковку: аккуратно упакованные подарки, сладости, тёплые пледы, одежда и игрушки. Влад помог загрузить всё в багажник, не проронив ни слова. Руки его двигались точно, но чуждо — как будто не он, а кто-то другой складывал пакеты, будто сам он был отделён от происходящего тонкой, но прочной стеной.
Он не злился. Он молчал. Но в этой тишине пульсировала ярость — глухая, внутренняя, не на неё — на разговор, от которого не мог избавиться.
Вика сдержанно поблагодарила работников, слегка кивнув. Обернулась — и увидела, как Влад молча открывает перед ней дверцу машины. Лицо его оставалось спокойным, но глаза — тёмные, тяжёлые — говорили другое.
— Скажи… какой адрес приюта? — голос был ровный, выученный. Как будто он надел его, чтобы не сорваться.
Она сразу почувствовала: он кипит внутри. Не на неё — на всё, что угрожает этому хрупкому теплу между ними.
Её голос прозвучал едва слышно:
— Солнечная, 14. Детский дом №3.
Они ехали молча. Радио играло что-то нежное, снежное — но не для них. Влад смотрел вперёд, сжимая руль, крепче обычного. Вика сидела, почти не дыша, будто боялась дотронуться до его боли.
Детский дом встретил их запахом ёлки, свежей краски и детских голосов. Там всё было настоящее — без глянца, но с душой. Вика изменилась сразу. Словно сбросила с себя чужие взгляды, разговоры, сплетни, кафе, зиму, — и осталась только она, настоящая.
Виктория расставляла пакеты, раскладывала игрушки, теплые вещи, обнимала детей, говорила им что-то тёплое, на своём особом языке. Малыши тянулись к ней, как к солнцу — с доверием, с открытым сердцем. Она садилась на пол, чтобы быть рядом с ними — не сверху, а рядом. Одна девочка заползла к ней на колени и уткнулась носом в шарф. Кто-то прижался сбоку, кто-то гладил её волосы.
А Вика — смеялась. Ласково. По-настоящему. Так, как Влад слышал только один раз — когда они были в машине под песню Есенина.
Он стоял у стены, охраняя пространство, в которое не смеет вмешаться. Вынул телефон. Сделал пару снимков — украдкой, несмело. На одном — она смеётся, окружённая детскими руками. На другом — её лицо в пол-оборота, освещённое гирляндой, и в этом свете — она казалась почти нереальной.
Он смотрел на экран и не верил.
Так может смотреть только мать.
Так может чувствовать только та, в ком живёт любовь.
Не к кому-то — ко всем.
И в этот момент что-то в груди у него сжалось. Резко. Глубоко. Не боль — что-то большее.
Он опустил взгляд. И тогда увидел мальчика.
Тот сидел в углу. Один. С медвежонком в одной руке и конфетой в другой. Светлые, чуть растрёпанные волосы. Тонкое лицо. Большие небесные глаза — не по возрасту серьёзные. В них стояли слёзы. Но он не плакал. Он просто смотрел. На неё.
Влад подошёл. Опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне. Тихо, чтобы не спугнуть:
— Как тебя зовут?
Мальчик поднял глаза.
— Влад.
Сердце Влада дернулось, как будто на миг перестало биться.
— Тёзка… — он попытался улыбнуться. — Я тоже Влад.
Мальчик слегка кивнул. Не улыбаясь. В его взгляде было что-то болезненно честное.
Он снова посмотрел на Вику.
— Почему ты гхрустишь?
Пауза. Мальчик посмотрел на него с почти взрослой усталостью.
— Потому что она не моя.
Он показал рукой на Вику.
— Я так хочу, чтобы она была моей мамой…
И потом — тише, дрожащим голосом:
— Она принесла мне машинку, медвежонка, новую куртку и шоколадки. Но это не главное. Главное — как она умеет любить. Ты видел?
Он сжал медвежонка. Губы дрогнули.
— Я видел, как она смотрит. Как будто я — не чужой.
Влад не знал, что ответить. Голос в горле застрял, что-то крепко сжало его изнутри.
И в следующий миг мальчик вдруг вскочил. Побежал.
Влад обернулся — и замер.
Мальчик подбежал к Вике, обнял её сзади, уткнулся лицом в спину. Она сидела на ковре, среди игрушек и голосов, и только на мгновение замерла. А потом — обняла его в ответ. Тихо. Без лишних слов. Как будто чувствовала, что он идёт. Как будто ждала именно его.
И Влад… не мог дышать.
Он смотрел.
Только смотрел.
Как ребёнок чувствует её.
Без объяснений. Без слов.
Словно знает, кто она.
Его сердце нашло её — даже раньше, чем он сам.
И в этот момент в груди у Влада впервые не было страха.
Только тишина. И надежда. Такая большая, что от неё хотелось выть. Или встать на колени. Или сказать:

«Хочу, чтобы ты была матерью... Моего ребёнка. Нашего ребенка. Потому что никто не умеет любить, как ты».

Он ничего не сказал.
Только стоял.
Смотрел.
И медленно, почти невольно, прикоснулся пальцами к подбородку.

…Вика сидела на мягком ковре, окружённая ребятней, как остров света в море чужой судьбы. Она не делала ничего особенного — просто была. Но в этом просто было столько тепла, что даже стены детдома оттаяли. Она не играла с ними — она жила вместе с ними эти мгновения, каждый взгляд, каждое прикосновение.
Мальчик, всё ещё обнимая её сзади, тихо прижался щекой к её спине.
— Ты хорошая, — прошептал он. — Пахнешь как праздник.
Вика закрыла глаза и улыбнулась. Медленно повернулась, прижала ладошку к его щеке.
— А ты — как сказка. Только настоящая.
Она не знала, кто он, как его зовут, но чувствовала — он один из тех, кто запоминается. Тихий, но глубокий. Как Влад.
Влад в этот момент стоял у дверного проёма, сжав пальцы в карманах. Он не двигался. Ни на шаг. Его взгляд — прикован к ней. К ним. К этой сцене, которая казалась настолько невозможной, что аж больно.
«Вот оно…» — мелькнуло у него.
Вот какой она могла бы быть. Вот какой могла бы быть моя жизнь, если бы я был не собой. Если бы я не нёс в себе это — демона, боль, сумасшедшие разломы внутри. Если бы у меня было хоть что-то чистое. Как она.
Он незаметно достал телефон, снова сделал фото. Один кадр — Вика обнимает ребёнка, второй — как она улыбается девочке, третий — просто её взгляд в сторону, светлый и уставший.
Пальцы дрожали. Он не знал, что с ним происходит. Хотелось кричать. Или замереть навсегда. Или подойти и забрать её прямо сейчас, держать за руку и никогда не отпускать.
Сзади подошла воспитательница — хрупкая женщина с усталым лицом, но добрыми глазами.
— Это вы всё устроили? — спросила она, глядя то на Вику, то на Влада.
Влад выдохнул:
— Она.
— Дети уже два дня только и говорят, что к ним придёт «снежная фея». Видимо, это она, — воспитательница улыбнулась. — А вы кто?
Влад немного замялся.
— …Просто водитель.
— Ну, если у неё такой водитель, я боюсь представить, кто у неё принц, — пошутила женщина.
Он криво усмехнулся. Но внутри всё подсказывало: она уже выбрала. И если есть принц — это я. Только надо стать им.
Спустя полчаса дети потихоньку начали уставать. Кто-то заснул прямо на ковре, прижав к себе новую игрушку. Кто-то зевал, не отпуская Вику за руку.
Она встала, тихо отряхнула платье и подошла к Владy.
— Поехали? — мягко спросила она.
Он кивнул, опустив глаза.
На выходе маленький Влад — тот самый мальчик — снова подбежал к ней.
— А ты ещё придёшь?..
Вика присела перед ним, обняла и прошептала:
— Если ты будешь ждать — обязательно.
Ребёнок серьёзно кивнул, как взрослый, и сказал:
— Тогда я буду ждать всю жизнь.
Она сжала губы, чтобы не заплакать, поцеловала его в лоб и быстро пошла к машине.
Влад пошёл рядом. Молчал. Но в машине, когда она уже пристегнулась и откинулась на спинку, он вдруг:

Ты… — он начал, но голос сорвался. — Как ты это делаешь, а? Как входишь в жизнь так, будто ты была в ней всегхда?

Она повернулась к нему, не отодвигаясь, не напрягаясь — только смотрела. В его лице было всё: боль, изумление, нежность и щемящая тоска.

— Как именно? — прошептала она, едва касаясь его взгляда.

Он не сразу ответил. Только провёл большим пальцем по её ноге, почти рассеянно.

— Любишь. Просто… входишь в жизни. В души. Как будто они — дети, я, даже этот мир — просто ждали, когда ты придёшь.

Её глаза дрогнули. Она хотела что-то сказать, но не смогла.

— Тот мальчик… — продолжил он тише. — Он сказал, что хотел бы, чтобы ты была его мамой. И я… чёрт… я в этот момент понял — если бы он знал, как ты умеешь быть рядом, он бы мечтал об этом всю жизнь.
— Ты… ты была там как свет. Как мама. Для всех них. И для меня тоже.
Вика удивлённо посмотрела на него. Он смотрел в лобовое стекло.
— Я не заслуживаю этого, но если бы… если бы ты когхда-нибудь захотела… ребёнка. Или просто быть рядом — я бы… я бы хотел жить ради этого. Ради тебя.
Она долго молчала. Потом, не говоря ни слова, протянула руку и взяла его ладонь...поцеловала.
— Я уже с тобой, Влад. Всё остальное —  возможно. Мы оба заслужили друг друга. Родной, никогда не сомневайся в этом.
Он крепко сжал её пальцы. Но потом, словно что-то прорвалось, вдруг резко выдохнул, глядя перед собой:

— Только, Вика… — голос стал ниже, глуже. — Есть одна вещь, которую я не могу терпеть и не буду. Он. Олех. 

Она чуть отпрянула — не испугавшись, но почувствовав смену его энергии.

— Мне похуй, что он там думает. Шо он там чувствует. Он может быть хоть трижды тонкий, одарённый и сраный спаситель душ, блядь, но он не имеет права лезть в тебя.

Он обернулся к ней — глаза яркие, искренние, полные напряжённой злости.

— Он мне не брат. Не другх. И уж точно не тот, кому я позволю смотреть на тебя так, будто он тебя знает.
— Просто… держись от него подальше, ладно? Я не прошу, я... я прошу и блядь требую. Потому что если он ещё раз напишет тебе что-то за спиной, если снова полезет в твою голову с этими своими «осторожнее», «он не один» — я сорвусь. Я реально сорвусь, Вика.

Он закусил губу, будто сам испугался собственного тона. Рука потянулась к подбородку,  затем к её руке..

— Прости. Я просто… я не хочу терять тебя. Не хочу, чтобы кто-то делал из меня монстра в твоих гхлазах. Я живу тобой. Я дышу тобой. И, чёрт, ДА, я… я ревную.

Она посмотрела на него внимательно. Долго. Потом мягко, но твёрдо:

— Я тебя не отдам. Ни ему, ни его страхам, ни его предчувствиям. Он не поймёт, потому что он снаружи. А мы — внутри. И если я с кем-то и иду по этому пути — то только с тобой.

Он опустил голову, почти улыбнулся сквозь напряжение.

— Прости. Я просто… не всегда умею по-другому.

— А мне и не нужен «по-другому». Нужен ты. Вот такой. Живой. Настоящий. Мой.

Тишина. Свет фар отражался в стекле, гирлянды на улице будто дрожали вместе с их сердцами. И в этой дрожи — было будущее.

Дома было тихо.
Слишком тихо после всех дней, прожитых в вихре чужих судеб, сквозняков боли и пророчеств. Теперь — только шорохи уюта, свет гирлянд на большой ёлке и шёлест воды за дверью ванной.

Виктория вышла из душа в мягком, длинном халате, запахнутом на груди. Волосы — влажные, тёмные, струились по спине, пахли её шампунем и свободой. Она босиком прошла по полу, оставляя на паркетных досках лёгкие следы.

Она села на диван, поджав под себя ноги, и открыла приложение доставки. Хотелось чего-то простого, тёплого — как детство.
Рис с курицей, грибной крем-суп, горячий хлеб, и — две порции шоколадного пирога. Вдруг он захочет сладкого. А если нет — она съест оба.

За дверью ванной тихо шумела вода.
Он пел себе под нос — едва слышно, неразборчиво, но с какой-то особенной, домашней мягкостью.
И Вике вдруг стало удивительно тепло.
Как от полена в камине: ты не видишь пламя, но оно есть. Оно живёт. И греет.
Греет именно тебя.

И тут — звонок.
Резкий. Отвлекающий. Как чья-то рука, схватившая за плечо в темноте.
Экран мигнул.
Имя. Простое. Яркое. Холодное.

Катюша.

Мир внутри неё не рухнул. Не дрогнул. Но… будто приоткрылось окно, и в комнату ворвался зимний ветер.
Она замерла.

Телефон лежал на столе, как брошенная спичка.
Звонок звучал, как удар. Как прошлое, которое вдруг вспомнило, что ещё не всё сказано. Вика смотрела на экран, не двигаясь. Нет, не ревность. Не страх.
Но что-то… странное.
Ощущение, будто кто-то заглянул в её дом без стука.
Без разрешения. В их вечер. В их покой.

Она медленно подняла взгляд на дверь ванной.
— Влад… — её голос был едва слышным. — У тебя звонит. Катюша....

Вода всё ещё шумела, а звонок не прекращался.
Навязчиво. Уверенно.
Как человек, который знает, что ему откроют.

Вика сглотнула. Сердце не колотилось — нет. Оно, наоборот, будто остановилось. Замерло.
Не от обиды — от ясности. Она не тронула телефон.
Не пошла в ванную.
Просто смотрела. И ждала, пока звонок прекратится.
На экране мелькнула надпись:
1 пропущенный вызов.
И снова — тишина.

Вика взяла кружку, вышла на кухню и налила себе воды.
Ладони дрожали едва заметно. Только внутри — перекатывался странный холод. Не больно. Но… обидно? Нет. Скорее — остро.
Как будто кто-то проверил её на прочность.

И в этот момент она поняла:
Если Влад выйдет и не скажет — она всё равно не спросит.
Но если скажет — она выслушает.
Потому что доверие — это не слепота. Это выбор.

Он вышел из душа, зевая и небрежно поправляя полотенце, обёрнутое вокруг бёдер. Волосы — короткие, мокрые, приглаженные руками. Капли воды стекали по вискам, по шее, по обнажённой груди, пробегали по животу, исчезая где-то у края ткани. Он был красивым — не нарочито, не вылизанно, а по-мужски естественно. Как будто всё это тело создано не для фото, а для неё.

— Малыш… — голос хрипловатый после душа. — Что будем кушать? Я такой гхолодный. Может, закажем?

Он ещё не знал, что ужин уже едет. И что её взгляд… не отрывается от него.

Вика сидела на краю дивана, склонив голову, будто случайно, но в каждом движении было затаённое восхищение. Как художник смотрит на обнажённую модель, в которой он наконец увидел смысл всех линий. Она не могла отвести глаз.
Веки будто потяжелели, дыхание замедлилось, а внутри — тепло, как от огня в груди.

— Я уже заказала, — прошептала она.
Он повернул к ней голову.

— Правда? Шо?
— Рис с курицей. Грибной суп. Хлеб… и два пирога.
— Один точно мой? — Он усмехнулся, подходя ближе.
— Не факт, — шепнула она. — Если продолжишь ходить вот так...
— Так, — хмыкнул он. — Значит, придётся защищать свою долю.

Он резко рванулся вперёд, схватил её за талию и начал щекотать.
Вика взвизгнула от неожиданности и смеха, попятилась назад, вжимаясь в диван.

— Влад! Перестань! — смеялась она, захлёбываясь, — Ты с ума сошёл!
— Угхрожать мужчине едой — святое преступление, моя маленькая ведьмочка — хохотал он, продолжая щекотать, пока она не вывернулась и не прижалась лбом к его плечу, тяжело дыша, полурассмеянная, но уже почти без сил.
Он улыбнулся, выпрямился, провёл рукой по лицу, стряхивая капли.
Вика смотрела на него с теплом — глаза светились от смеха и чего-то большего.

Влад подошёл к столу и взял телефон. Экран мигнул.
1 пропущенный. Имя высветилось сразу.
Он задержал взгляд, потом повернулся к ней.
— почему ты не спросила у меня, кто звонил, — тихо сказал он, почти шёпотом.
Вика молча смотрела и её взгляд медленно скользнул вниз — в его грудь, к знакомому ритму дыхания, к теплу, к нему.

— Потому что… я… — её голос дрогнул. — Наверное, ты сам захочешь сказать, кто тебе звонил...

—Это Катюша. Моя сестра, — негромко ответил Влад.

Вика ничего не ответила, просто ждала.

— Она с мамой. На Украине. Там… не очень сейчас.
Он сел рядом, положив телефон на диван.
— Я хочу перевезти их сюда, Вик. Надо просто всё устроить. Так мне будет спокойнее.

Вика повернулась к нему, взгляд мягкий, без лишних вопросов.

— Ты её так любишь? — негромко, но очень ласково.
— Очень. Я нянчил её, когхда сам ещё толком не знал, как зубы чистить. — Чернокнижник чуть усмехнулся. — Она младше на шесть лет. Упрямая, как чертёнок. Но... она моя. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Вика.

И это было не просто "понимаю".
Это было: я уже чувствую тебя глубже, чем ты думаешь.

Он посмотрел на неё. В глазах — благодарность. И тишина между ними стала какой-то особенно живой.
Как будто что-то важное произошло между ними....

Влад провёл подушечками пальцев по её щеке, запоминая каждый миллиметр. Его ладонь легла увереннее, тёплая, живая. Он подтянул её к себе — мягко, но без права на отступление. И когда их взгляды сплелись, как огонь и ветер, он наклонился и коснулся её губ.

Сначала осторожно — как прикосновение искры к сухой траве. Но уже в следующую секунду поцелуй стал глубже, насыщеннее, требовательнее. Он будто утонул в ней — в её дыхании, в дрожи ресниц, в том, как она ответила, чуть приоткрыв губы, впуская его язык, его жадность. Рука Влада сдвинулась к затылку, запуталась в её влажных волосах, фиксируя её в этом мгновении, будто весь мир сузился до одного желания — быть с ней, чувствовать её вкус, её тепло, её трепет.

Она таяла под ним — и он знал это. Поцелуй становился всё более горячим, плотным, как буря, которая долго зрела и наконец вырвалась наружу. Между ними не осталось воздуха, не осталось слов — только бешеное биение двух сердец, растворённых друг в друге.

— Ты... БожЭ, какая ты..., — тихо сказал он, не отпуская.
— Шшш...ты просто первый, кто это не боится видеть, — ответила она.

Они сидели так молча, вплетаясь друг в друга не словами, а дыханием, тишиной, прикосновением.
За окном тихо шёл снег.
На столе мигал экран телефона — но теперь он уже не звал.
Их вечер никто не мог прервать.
— Я гховорил с ними утром. С Катюшкой и мамой. Сразу после суда.

Вика чуть повернула голову.

— Угу, — только и сказала она. Слушала, не перебивая.
— Я рассказал ей... — он замолчал, — что ребёнок… что она не станет бабушкой. Ну… пока не станет.

Вика замерла.
Пальцы на его руке чуть дрогнули. Она повернулась к нему полностью, взгляд — настороженный, в горле пересохло.
— Как же ты?..
— Откуда ты узнал?

Он молчал, не глядя.
Вика вдруг поняла — он знает. Не догадывается, не чувствует — знает.

— Лена?.. Всё-таки рассказала? — осторожно спросила она, всё ещё не веря.
— Она молодец, что сама откры...

— Нет, Вик, — перебил он, тихо, но резко. — Не Лена.

Он повернул к ней лицо. Спокойное, ровное, но в глазах что-то двигалось — как подлёдная вода, тёмная, тяжёлая.

— Это.... ты рассказала.

— Я?.. — она чуть отпрянула. — Я ничего не...

Он покачал головой, поднял ладонь и тихо коснулся её губ — так, будто хотел остановить не слова, а её боль.

— Ночью… — выдохнул он, с хрипотцой, как после долгого молчания. — Прости. Я был между сном и жаром. Бредил. Но ты… ты сидела рядом. Гхладила мне гхрудь, лоб... держала за руку. Ты не знала, что я слышу.

Он смотрел в её глаза — не в поисках ответа, а как в пристанище. Там было всё.

— Ты шептала, Вика. Не мне — самой себе. Но каждое слово… будто падало в меня. Прямо в сердце. Я и раньше подозревал, что что-то не так ... После твоих слов, всё стало на места. И в какой-то момент… всё стало понятно. Всё. До последней раны.

Наступила тишина. Тёплая, как молоко на губах ребёнка. Тишина, в которой шуршал свет от ёлки, дышала кухня, и таяло расстояние между двумя сердцами.

Глаза Влада дрогнули. Наполнились блеском, как рюмка, стоящая на краю — ещё миг, и переполнится.

— Я всё слышал, родная моя, — сказал он, медленно, будто боялся расплескать. — Как ты умоляла, чтобы я не страдал. Чтобы я знал , что развод — это не моя вина.

Он вдохнул, с трудом сдерживая дрожь.

— А гхлавное… — взгляд стал влажным, дыхание сбилось, — я услышал, что ты меня любишь. Не за что-то... А вопреки. Несмотря ни на что. Просто так — любишь.

Скупая слеза сорвалась с его ресниц и блеснула на коже, словно обнажённая искра.

— И знаешь… — он чуть наклонился к ней, губы почти касались её виска, — никто. Никогда. Не гховорил мне это вот так… сердцем.

Она молчала.
Просто смотрела на него.
И знала: он не лжёт.
Слова застряли в горле — не потому, что не хотела их сказать, а потому что они были слишком живыми. Готовыми обжечь.
Вместо них — движение. Тихое, как первый снег. Она наклонилась и положила лоб ему на плечо.
Он сразу обнял. Молча. Плотно. Словно защищая от всего мира. Словно боясь, что отпустит — и исчезнет всё: и этот вечер, и она, и он сам.
Вика сидела, прильнув к нему, и чувствовала, как под её щекой ритмично, почти убаюкивающе двигалась его грудь. Его дыхание — ровное, глубокое — держало их обоих на плаву.
Она закрыла глаза.
Веки были тяжёлыми от слёз, но внутри оставалось пульсирующее:
Не сказано.
Не отпущено.
Не высказано.
И если это не прозвучит сейчас — всё потеряет смысл.
— Влад… — выдохнула она. Голос — хрупкий, как стеклянная капля, — мне страшно. Я никогда… не говорила этого. Никому. Ни разу. Ни вслух. Лишь себе этой ночью...
Он не пошевелился. Только сильнее прижал её к себе, пальцами чуть дрогнув у основания спины — будто давал ей опору.
Она всхлипнула, не сдерживая больше.
И наконец:
— Я люблю тебя..
— Сильно.
— Страшно.
— Безоружно.
Голос ломался, как тонкий лёд. Слёзы стекали по щекам — горячие, живые. И впервые ей было всё равно, насколько она сейчас слаба. Потому что в этой слабости была истина.
Он не ответил сразу.
Просто держал. Так, как держат не женщину — судьбу.
— Ну вот, — раздался внутри её черепа ленивый, почти довольный голос. — Говорил же я тебе, ведьмочка. Прыгнешь. Да ещё как. Не в омут. В самый костёр. На глазах у всех богов. Красиво горишь, малышка.
Толик хмыкнул, как кот, устроившийся на подоконнике её души, лениво потягиваясь:

— А он? Молчит. Знаешь почему? Боится. Не тебя — себя. Боится, что скажет — и всё рассыплется. Глупый ссыкун. Смотрит на тебя, как на алтарь. А сказать боится. Скажи ещё раз, ну? Только тихо, чтобы он расплавился совсем.

Но Вика не стала повторять. Ей было достаточно — как он смотрел.
Так не смотрят на кого-то.
Так смотрят — внутрь.
Туда, где страх, тьма, прошлое… и свет.
Он провёл ладонью по её волосам, задержался на затылке, сжал чуть крепче, будто не хотел отпускать это тепло даже в мыслях.
— Вика… — прошептал он. И в этом шепоте было больше, чем в любом «люблю».
— Ты… как снегх в тишине.
— Не потревожить. Не объяснить. Просто есть.
— И я… Я не могху испортить это словами. Пока не могху.
Он не произнёс тех трёх слов. Но и не надо было.
В каждом его взгляде, в каждой паузе, в каждом прикосновении было это:
Ты — моё. Ты — боль. Ты — спасение.

— Ох, молчальник, — проворчал Толик, зевая. — Ладно, сегодня простим. Но завтра — сам всё скажу. Со стихами. И хоровым эхом с того света. Готовься, Владик.

Вика всхлипнула, улыбнулась сквозь слёзы и уткнулась в его грудь, как в дом.
Влад сжал её крепче. Не как испуганный. А как человек, который наконец нашёл то, что искал всю жизнь.
— Ты правда всё слышал, да? — прошептала она, не поднимая головы.
— Всё, — отозвался он.
— И каждый шёпот. И каждую паузу между. Всё у меня внутри.
И они сидели так — две души, замкнувшие круг. В гирляндном свете, в зимней тишине  в любви, которую не надо было доказывать. Только — беречь.

После ужина всё словно затихло. Осталась только лампа на кухне, запах тёплой еды и послевкусие спокойствия.
Вика ушла на кухню, забрав тарелки, и, убрав всё со стола.
Шум воды за стеклянной перегородкой уютно перекликался с её мыслями. Она не торопилась — мыла посуду, как будто смывала напряжение последних дней. За спиной, в комнате, Влад говорил по телефону. Голос — чуть тише, чем обычно, но такой тёплый,такой родной.

— Привіт, Владусь, сину. Як ти? Катюшка дзвонила, але ти не взяв.
(Привет, Владик, сынок. Как ты? Катюшка звонила, но ты не ответил.)
— Та я купався, а потім поїв. Втомився трохи…
(Да я купался, а потом поел. Немного устал…)
— Ти як? Все добре?
(А ты как? Всё хорошо?)
— Мам, ми… ми з Вікою тепер разом.
(Мам, мы… мы с Викой теперь вместе.)
На кухне Вика, стоя у мойки, затаила дыхание. По обрывкам — уже ясно: он рассказывал о ней раньше.
Тон его был спокойный, взрослый, но в нём звучало что-то очень личное, родное.
Где-то на фоне послышался восторженный девичий голос:
— Серйозно?! Ааа, як класно!
(Серьёзно?! Ааа, как классно!)
— Катя, не кричи, в мене вухо лопне! — засмеялся Влад.
(Катя, не кричи, у меня ухо лопнет!)
— Ну а де вона? Ну покажи, ну! Познайом нас! Я так скучила за тобою, братику…
(Ну а где она? Ну покажи, ну! Познакомь нас! Я так соскучилась по тебе, братик…)
Влад слегка обернулся в сторону кухни и улыбнулся, глядя на спину Вики.
— Пізніше, Катю. Вона зараз зайнята…
(Позже, Катя. Она сейчас занята…)
— Мамо, я справді щасливий. І… нарешті відчуваю, що вдома.
(Мама, я правда счастлив. И… наконец-то чувствую, что дома.)
Голос мамы стал мягким, трепетным:
— Я ж тобі казала… Твоя жінка тебе знайде. А знаєш, я бачила фото Віки. Мені Катюша показувала — світла. Вона справжня.
(Я ж тебе говорила… Твоя женщина тебя найдёт. А знаешь, я видела фото Вики. Мне Катюша показывала — светлая. Она настоящая.)
— Очі в неї добрі. І лице чисте. Зберігай її, Владусь. Не загуби.
(Глаза у неё добрые. И лицо — чистое. Береги её, Владик. Не потеряй.)

Из кухни доносился мягкий шум кипящего чайника. Вика стояла у плиты, аккуратно раскладывая на поднос: две чашки, дольки лимона, банка мёда, чай с бергамотом — как он любит. Обычный, почти медитативный ритуал после ужина.

И вдруг — его голос. Тихий. Без паузы. Без оглядки.

> — Я её люблю, понимаешь?

Она замерла.

Будто кто-то выключил гравитацию. Пальцы остались в воздухе, с ложкой, не дотронувшись до баночки. Всё внутри остановилось.

Он… сказал.

Сердце ударило раз — глухо, громко. Второй. Третий. Волна тепла — обожгла. Но она не двигалась.

> — Не просто «нравится»… не влюблённость, не страсть. Это как… дышать.
Как будто всё, что было раньше — это подготовка. А вот теперь — по-настоящему.

Она слышала каждый его вдох. Каждую дрожь в голосе.
И не могла поверить, что это про неё. Что он — тот, кто всегда всё держал в себе, кто молчал даже в самые нежные моменты — сейчас говорит.
Говорит маме.

А ей — ни разу. Ни полуслова.

Боль? Да. Но и не боль. Это было… больше. Глубже.

«Он не боялся сказать. Он сказал. Он чувствует. Это правда. Значит, он держит меня в себе — глубже, чем я думала…»

Слёзы подступили — но не вышли. Просто влажно защипало под веками. Она провела пальцем по краю чашки, чтобы не дрогнуть.

> — Я просто… хочу жить. Ради неё.
Ради нас.
Как будто ключ повернулся где-то внутри.

Она стояла, одна, в кухонной тишине. Свет от гирлянды отражался в стеклянной дверце шкафа, в её глазах — отражался он.

«Я ему — дом. Он — мне — жизнь. А вместе… мы — будущее. Он просто ещё не знает, что уже сказал это мне.»

И в ту секунду, пока он всё ещё говорил, она поняла:
она уже простила ему всё — и его молчание, и страх, и демонов. Потому что в его голосе сейчас — был он настоящий. Тот, кого она ждала всю жизнь...

— Мамо… там у суді… Лєна кричала так, що суддя ледве стримувався. Про «зраду», про «ганьбу», про те, що я її знищив.
(Мама… там в суде… Лена кричала так, что судья еле сдерживался. Про «измену», про «позор», про то, что я её уничтожил.)

— А я стою… слухаю… і думаю: Боже, чому я раніше цього не бачив? Чому терпів?
(А я стою… слушаю… и думаю: Боже, почему я раньше этого не видел? Почему терпел?)

— Сину, я ж тобі ще тоді казала: не сім’я вона. Не твоя.
(Сынок, я ж тебе ещё тогда говорила: не семья она. Не твоя.)

— Вона зла, Лєна ця… мені одразу не сподобалась. Очі в неї холодні.
(Она злая, эта Лена… мне сразу не понравилась. Глаза у неё холодные.)

— Бережи її, Владусь. Це твоя жінка. От душі кажу.
(Береги её, Владик. Это твоя женщина. От души говорю.)

Вика глубоко вдохнула, подняла поднос с чайником, пирогом и двумя чашками и шагнула в комнату.
Влад сидел на диване, слегка развалившись, с телефоном в руках. На экране — знакомое лицо: его мама. Рядом мелькало второе — сестра, Катя. Они оживлённо разговаривали, и когда Вика вошла, Влад обернулся, словно его накрыло тёплой волной. Он сразу заулыбался.
— А вот и она, — сказал он, поворачивая экран. — Мам, Катя — знакомьтесь. Это Вика.
Катя тут же взвизгнула:
— О Бож— ААА! Це вона?! Та сама?! Мам, мам, дивись! Віка, привіт! Це я — Катя! Ти нереальна! Це я — сестра цього бовдура!
(— О Боже — ААА! Это она?! Та самая?! Мам, мам, смотри!
Вика, привет! Это я — Катя! Ты нереальная! Это я — сестра этого балбеса!)

Вика чуть смутилась, но не растерялась — аккуратно поставила поднос, улыбнулась в экран:
— Привет, Катюш. Здравсивуйте Инна Владимировна. Очень приятно познакомиться.
— Та нам приємно! Мам, бачиш? Я ж казала!
(Это нам приятно! Мам, видишь? Я же говорила!)
— Катюша, дай слово сказати… — пыталась вставить мама, но Катя всё ещё не унималась.
— Та тихо, мам, дай я скажу!
(Да тихо, мам, дай я скажу!)
Вика мягко коснулась плеча Влада и шепнула ему:
— Влад… Я почти ничего не понимаю. Прости. Только по интонации.
Он тут же наклонился ближе к экрану:
— Мам, Катя… давайте, пожалуйста, на русском. Вика не всё понимает, а я хочу, чтобы ей было комфортно.
Мама сразу кивнула.
— Конечно, сынок. Прости нас, Вика, пожалуйста. Мы просто в эмоциях.
Ты для нас теперь — как родная.
Вика немного смутилась, но кивнула:
— Спасибо… Это взаимно.
Катя подпрыгнула на месте, в кадре:
— Вика, ну ты просто чудо! Влад, ты чего её раньше не показал? Она ещё и пироги печёт?!
Мама рассмеялась:
— Мы с Катюшей, кажется, влюбились первыми. Мы действительно смотрели всю Битву. Влад... БожЭ, как он болел за тебя. И я… я тогда уже поняла — ты особенная.
Но когда сегодня Влад начал рассказывать… я почувствовала, что ты не только сильная — ты настоящая. Живая. Тёплая.
Вика тихо прижалась к Владу, улыбаясь.

— Спасибо вам за такие теплые слова. Это очень важно для меня, поверьте. Я
— обычный человек.

Катя всплеснула руками:

— Боже, ти ще й скромна! Мені треба з тобою дружити. Я просто обожнюю тебе!
(Боже, ты ещё и скромная! Мне срочно нужно с тобой дружить. Я просто обожаю тебя!)

Мама рассмеялась:

— А Влад с ней — стал другим. Спокойным. Настоящим.

Вика чуть поколебалась, потом решилась:

— Знаете… мы с Владом говорили об этом...
После Нового года, если вы не против… может, вы переедете в Москву?
Здесь вам было бы легче. Влад очень по вам скучает.
А Катя могла бы здесь учиться. Я помогу с жильём, с документами, с поступлением.
Нам не нужно ничего большого — просто, чтобы вы были рядом.
Катя округлила глаза:
— Ты серьёзно?.. Мам, ну скажи что-нибудь! Я только про таке й мріяла!
(Ты серьёзно?.. Мам, ну скажи хоть что-нибудь! Я только об этом и мечтала!)

Мама выдохнула, медленно, глубоко. Слёзы чуть выступили в глазах, но голос остался твёрдым:
— Спасибо тебе, Вика.
Ты только вошла в нашу жизнь — а уже несёшь в неё столько тепла.
Мы подумаем. Очень серьёзно. Может… скоро ты увидишь нас не через экран.
Брюнетка улыбнулась. У неё будто отлегло в груди.
Рядом Влад взял её за руку и прошептал почти беззвучно:
— Ты творишь чудеса. Даже не замечая.

Катя не унималась:
— Вика, можно я тебе потом напишу? Я просто… я хочу тебя знать ближе. Ты же чувствуешь людей — может, и меня почувствуешь. А-то Владик всегда отказывается.

— Конечно, — мягко кивнула Вика. — Я буду рада, Катюш. Я возьму твой номер у Влада и напишу тебе.
Мама внимательно посмотрела в экран.
Спасибо тебе за моего сына. Он рядом с тобой — другой. Он живой.

Влад молча взял её за руку. И Вика, не глядя на него, почувствовала:
он гордится. И благодарен
она не просто рядом с Владом. Она — внутри его жизни. И внутри его семьи

После звонка Влад медленно положил телефон на диван, провёл рукой по подбородку и чуть откинулся назад. Плечи сгорблены. Дыхание — тяжёлое, рваное. Несколько секунд он просто сидел, будто собирался с силами, чтобы выдохнуть нечто большее, чем просто слова.
— Я не хотел… — голос сорвался. — Не хотел портить тебе вечер этими разгховорами.
День и так… ну, не ахти.
Вика была рядом. Бесшумно, просто своим присутствием. Не спрашивала, не торопила. И он это почувствовал — и не выдержал.
— Нас быстро развели. По факту.
Пара фраз, а точнее криков..откровение, печать, подписи. Холодно.
Она пришла, как будто не на развод — а на очередную роль. Всё в ней было отстранённым.
Словно я ей — никто и всё это время мы просто играли в семью.
Он посмотрел в сторону, в одну точку. В голосе — усталость, будто он прошёл через пожар.
— Когхда я сказал ей… про ребёнка…
О том, что я знаю, что он не мой…
Она сначала просто замерла. Потом — выдох.
И всё...
«Да. Не твой. От Ильи».
Призналась. Она призналась, Вик...Просто.
Словно я у неё спросил, какая завтра погхода.
Всё это время… врала.
Он сжал кулаки, ладони побелели. На губах — кривое, сдержанное:
— С неё сняли мешок. А на меня — навесили.
А у меня внутри… не боль. Пустота.
Не из-за ребёнка, нет... А из-за того, что столько лет я жил в иллюзии.
Пытался спасти то, чего не было.
И знаешь, кто нас встретил у выхода?
Он фыркнул, качнув головой.
— Репортёры. С камерами. Микрофонами.
Я даже сначала не понял, откуда они. А потом… Лена на камеру сказала, гхромко, чётко, с выражением:
«Да, он ушёл от меня к этой ведьме. К Виктории Райдос. Вот такой у него выбор».
Он замолчал. Сжал зубы.
Изнутри — голос. Тонкий, лениво ехидный, как будто ленился злорадствовать, но не мог удержаться:

Ну ты и звезда, Владик. Ну прям сериал. Ты только предупреждай — когда мне к красной дорожке готовиться? Или уже пора хвост отращивать?

Влад тяжело выдохнул. Закрыл лицо руками.
— Даже Толик охренел.
Вика подняла на него глаза. Спокойные. Но в них дрожало — как в зеркале, когда руку подносишь близко.
— Влад… — тихо сказала она. — Всё, что разрушилось, не было настоящим.
А всё, что осталось — ты сам решаешь, каким будет.
Он посмотрел на неё. Долго. Медленно.
Словно впервые увидел ту, кто не задаёт вопросов — а держит за руку, даже когда всё внутри разорвано.
— Спасибо… что ты здесь.
— А я никуда и не уходила, — ответила она. —
Я была рядом, даже когда ты об этом ещё не знал.

Влад не сказал больше ни слова.
Просто потянулся к ней — резко, с силой, с такой жаждой, что в этом не было ни просьбы, ни сомнений.
Развязал халат и скользнул по её плечам...ткань упала вниз, оставив её обнажённой.
Вика не прикрылась. Она просто смотрела на него — как на бурю, которую ждала.
Влад зарычал почти беззвучно и прошептал:
— Блядь, Вика... ты сводишь меня с ума.
Он прижал её к себе, впился в губы — не просто поцеловал, а захватил, глубоко, грубо, с языком, будто хотел проникнуть внутрь, запомнить её вкус, запах, всё.
Его рука резко сжала её затылок, волосы, потянула назад, обнажая шею. Он вцепился в неё губами, спустился ниже — к ключице, к груди, облизал сосок и стиснул зубами так, что она всхлипнула.
— Скажи мне, скажи, что ты моя, — хрипло.
Она выдохнула:
— Я твоя. Влад…
Но он уже не слышал — или не мог остановиться.
Он толкнул её к дивану, стянул с себя полотенце, а сам навалился сверху, телом, весом, горячим дыханием. Его рука прошлась по её животу, ниже — и когда пальцы нашли её, горячую, влажную... он дернул щекой:
— Вот, значит, как меня ждёт моя маленькая ведьмочка… такая вся тихая, сильная… а здесь вся течёт для меня...,— гхоришь, как пламя, малыш.
Ты вся здесь, для меня.
Пальцы скользнули по её самому чувствительному месту. Он знал, что делает. И делал это жадно, не давая передышки.
Вика выгнулась, зажмурилась, вцепилась ногтями ему в плечи — а он только сильнее прижал её к себе, губами закрыл крик.
— Мммм...Не молчи детка,— прошептал ей в ухо. — Я хочу слышать, как ты меня хочешь, как я свожу тебя с ума...
Она выдохнула его имя — и больше ничего не могла.
Он знал: она уже почти на грани. Но не остановился.
Его пальцы двигались быстрее, жёстче. Он жадно целовал её грудь, оставляя следы, и не отпускал, не давал воздуха — пока она не вскрикнула, выгнувшись в нём, в этот огонь, в это — "да, бляяяядь, да. " Умоляю, только не останавливайся.
Он посмотрел на неё сверху. Глаза бешеные.
— Это только начало, детка..

Влад чувствовал, как она дрожит под ним.
Не от страха — от того, что отпустила контроль, что позволила ему взять её — почти полностью, но не до конца...
И в этом было больше, чем в любом акте.
Вика лежала, запрокинув голову, дыхание сбивчивое, губы приоткрыты.
Влад не отрывался — от её шеи, от груди, от её кожи. Он будто пил её, вдыхал, жадно, грубо, срываясь на рык.
Одна рука продолжала ласкать её внизу, медленно, с нарастающим напором.
Он чувствовал, как она становится горячей, как тело её тянется к нему само — без слов, без мыслей.
— Скажи, что хочешь меня, — прошептал он ей в ухо, тяжело дыша.
— Скажи мне это, Вик.
Она выдохнула сквозь всхлип:
— Я уже… я не могу без тебя.
— Чёрт… — он зажмурился, вжимаясь лицом в её шею. — Ты сводишь меня с ума…
Он был на пределе. Всё тело горело.
Он двигал пальцами в ней — медленно, точно, уверенно, будто чувствовал каждую её вибрацию.
Она выгибалась, прижималась к нему бёдрами, ритм их дыхания сливался.
Но он знал — граница есть.
И не перешёл её.
Влад притормозил, замедлил касания, и она всхлипнула — в мольбе и облегчении.
Он обнял её крепко, всей тяжестью, прижал к себе.
— Я хочу тебя до последней клетки, но не трону без твоего «да». И не сейчас.
Ты — не для спешки. Ты — для жизни.
Он чувствовал, как её сердце бьётся. Как она откинула голову, смотрит на него — вся, полностью, без защиты.
И шепчет:
— Я уже с тобой. Всей собой.

Влад лежал над ней, тяжело дыша, будто в нём гремела буря, которую он едва сдерживал. Его пальцы всё ещё ощущали тепло её кожи, влажность, дрожь, что шла волнами. Вика подняла на него глаза — чистые, смелые, полные той самой тишины, в которой человек больше не прячется.

И вдруг — её рука коснулась его бедра. Осторожно, будто спрашивала. И когда он не отодвинулся, а только выдохнул, хрипло и низко, — она провела пальцами ниже. Ни робко, ни смело. Как будто впервые берёшь в ладони огонь — и знаешь, что обожжёт, но всё равно тянешься.
Он вздрогнул. Его глаза закатились, дыхание сорвалось.
— Вика… ебааааать— прохрипел он. — Если ты продолжишь…

Она не ответила и тихо встала перед ним на колени...Только опустила взгляд и… коснулась его. Он был крупным, твёрдым и тяжёлым в её ладони. Его член был максимально напряжен и пульсировал в ее руках...Она ощущала силу его тела, его желание. Как будто в ладони — не просто плоть, а тайна, которую доверили только ей. Её ладонь двигалась медленно, с растущей уверенностью и вожделением. Она не знала, как — но чувствовала как ему будет приятно. Каждый звук, каждый отклик.
И пусть внутри что-то сжалось — от волнения, от неуверенности, — она не отпрянула. Это не был акт власти. Это было — принятие. Его. Его тела, боли, вожделения, сломов. И в этом не было стыда.
Влад не двинулся. Только его грудь тяжело поднималась, а пальцы судорожно вцепились в плед рядом с ней.
Её губы обволокли головку члена, слегка причмокивая....все глубже и гллубже....а затем полностью.
Она училась его любить... не словами, а телом.
Он сжал челюсти, прикрыл глаза.
Вика двигалась более уверено, но с дикой страстью. Одна рука была на внутреннней части бедра Влада, а вторая грубо сжимала его плоть. Стоны и звуки причмокивания окутали комнату. От ее страха и неуверренности не осталось и следа. Она была погружена в него без остатка...
— БожЭ, ты даже не представляешь, как это сводит меня с ума…Бляяя, вот так детка, даа, возьми его глубже... еще немного...Он мышенально схватил ее за влажные волосы и натягивал на свой набухший член. Толчки становились резкими и грубыми, но Вика не останавливалась. Она словно питалась этой энергией, этим моментом воссоединения.
— Малыш… — голос хриплый, сломанный, почти молитвенный. — Боже… если ты продолжишь…

— Хо-хо… ну ты глянь, ведьма. Ни разу, а будто родилась для этого, — раздался в голове хрипловатый голос Толика. — Мальчик мой, ты точно справишься? Или уже плывёшь?

Влад сжал зубы. Хотел что-то ответить — но дыхание сбилось, и не осталось слов. Только жар, поднимающийся волнами вверх.

Вика двигалась с растущей уверенностью, но в её движениях всё ещё жила трепетность. Она касалась его как тайны, которую не просто захотела разгадать — а приняла без страха.

— Вот это я понимаю: любовь по-взрослому. Ты только не расплавься там, герой. А то я не успею насладиться спектаклем.

Он прикрыл глаза. Не из стыда — из беззащитности. Из того странного и дикого ощущения, что тебя любят в этот самый момент, не за то, кто ты был, а за то, кем ты стал, — с ней.

— Мда… теперь понятно, зачем ты от жены ушёл, — прошипел Толик. — Эта ведьма тебя не просто залечит. Она из тебя бога сделает… или зверя. Пока не решил кто.
— Вика… бляяя...ты… — прошептал он, с трудом справляясь с дыханием, — ты даже не представляешь, что со мной сейчас творишь…

И она подняла на него глаза, — не виновато, не вызывающе.
— Ммм, она выпустила набухший член изо рта и прошепатала — Хочу, чтобы ты запомнил… как это — когда тебя любят по-настоящему, — прошептала она. Голос тихий, но в нём пульсировала страсть, как ток под кожей. — Когда тебя чувствуют. Каждой клеточкой.

—Уф… ведьма, ты жжёшь, — хмыкнул Толик где-то внутри. — С такими словами ты его убьёшь, не доведя до конца. Хотя нет… он, скорее, воскреснет. А потом снова сдохнет.

— Я умоляю, не останавливайся....

— Сейчас она сделает из тебя легенду. Или молитву. Впрочем, какая разница — ты уже пропал...Что ты, блядь, церемонишься, Тебе минет делают, а ты как сопляк.. возьми и выеби её сладкий ротик, как следует. Ритуал принятия, блядь...Голос демона рвал его на части.

Влад не выдержал. Тело само повело его вперёд — как будто она звала его, не словами, не жестом, а самой своей сущностью. Он рывком приподнялся, обхватил ладонями её лицо — мягко, но крепко, как будто боялся потерять её даже на секунду. И сам потянул её назад, прижав к спинке дивана, а затем притягивая к себе....Его пальцы зарылись в её волосы — влажные, шелковистые, живые.
Он начал двигаться — сначала осторожно, пробуя, будто входил в глубину не её рта, а чувства. Потом — быстрее, смелее. Она задыхалась, но не отталкивала — наоборот, её руки крепче обвили его. Она принимала его. Целиком.

В её взгляде — не подчинение, а согласие. Глубокое, без остатка.
Он тону́л в нём. И понимал: всё, что было раньше, — ничто. Потому что сейчас было настоящее.

— Ты… моя… — прошептал он, сбиваясь на каждом выдохе.

— Не сомневайся, Владик, — усмехнулся Толик. — Она ждала этого. Долго. Сосёт — как будто знает, что делает. И делает это — как будто молится.

— Ты… моя… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, с каждым толчком всё ближе к грани.

— Ты ещё сомневаешься, Владик? Братец, да она создана для секса. Не зря столько ждала малышка. Сосёт она знатно, признаю. Бля, Влад ну что ты церемонишься?  Кончай в этот маленький ротик. Покажи, кто в доме папочка.

Последние движения — и всё внутри Влада оборвалось, сорвалось, вырвалось. Он замер, вцепившись в неё, чувствуя, как в ней растворяется. И как она его принимает — до конца.

Он тяжело дышал. Сердце билось, как в бою. А она подняла голову. Медленно провела языком по губам — как будто хотела запомнить вкус этого момента. На уголке её рта блеснула тонкая, почти незаметная, жемчужная капля. Она не стёрла её — просто посмотрела на него снизу вверх… с такой тихой гордостью, с доверием, от которого сжималось горло.

— Ну вот, — прошептал Толик лениво. — Теперь ты на ней не только сердцем, но и телом. Метка поставлена. Ведьма приняла. Возвращения не будет.

Влад провёл пальцами по её щеке, чуть сжав подбородок, не отрывая взгляда.

— Ты… — хрипло выдохнул он. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала.

…Он всё ещё держал её лицо в ладонях. Глаза в глаза. Долго. Молча.

Влад опустился на колени напротив, провёл пальцами по её волосам, поправил прядь за ухо. Осторожно, почти благоговейно. И, не сказав ни слова, поднял её — медленно, заботливо, будто поднимал не девушку, а душу, которая только что доверилась ему до конца.

Он взял её на руки, прижал к себе. Она не сопротивлялась — положила голову ему на плечо, словно знала: здесь можно. Здесь — можно всё.

— И кто бы мог подумать, что из этого чертова гробовщика выйдет вот такая сцена из любовного романа, — проворчал Толик, но без ехидства. — Только попробуй облажаться, Влад. Я тебе не прощу.

Он молчал. Внутри — будто стих ветер. Оставался только свет. Её дыхание у шеи. Её ладонь, сжимающая его руку. И дрожащая усталость, такая сладкая, как послевкусие любви.

Он донёс её до ванной, посавил и обнял за плечи. Прижал крепко. Словно боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку.

— Ты в порядке? — тихо, почти шёпотом.

Вика только кивнула, прижавшись щекой к его груди.

— С тобой… всегда.

Он улыбнулся. Закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе выдохнуть — так, как выдыхают люди, которых держат за руку и не отпускают.

Снег за окном ложился мягко. Гирлянды на ёлке мерцали золотистыми точками.
А в этой комнате было только двое.

Тишина. И любовь.
Без обещаний. Без громких слов.
Просто было хорошо. Просто они были.

Вместе.