Часть 17. "Мой Огонь"
***
Между ними не было греха. Только правда, обнажённая до крика.
***
Вика застыла перед зеркалом, глядя на красное платье, аккуратно разложенное на кровати. Пальцы невольно коснулись ткани — гладкой, будто живой. Она помнила, как Влад выбрал его. Как тогда, между смехом и шепотом, он сказал:
"Я хочу видеть свою женщину в красном, "— его голос был низким, почти шёпотом. "— Хочу, чтобы каждая складка этого платья гхорела на тебе, пока я не сорву его и не почувствую твоё тело под руками".
От воспоминания внутри стало жарко. Она закрыла глаза — и снова почувствовала его голос, глубокий, чуть хриплый, его взгляд, от которого дыхание сбивалось.
Теперь, надевая это платье, Виктория ощущала не просто одежду — а их историю. Каждый изгиб ткани ложился по телу, напоминая о его сильных, властных руках.
Красный цвет подчёркивал бледность кожи, обнажённые плечи, тонкую линию шеи. Платье мягко обтягивало её фигуру, подчёркивая плавность движений и изгибы, которые невозможно было не заметить.
Она подвела глаза, сделала макияж чуть смелее — тёмный контур, лёгкий блеск губ. Надела туфли, провела рукой по волосам. Открыв сумку, достала тот самый свёрток. Внутри лежала цепочка с сапфиром — подарок Кати.
Она провела пальцем по камню и вспомнила слова Кати:
«Этот подарок от меня… и немного от него. Верь.»
Вика застегнула замочек, позволив камню лечь точно между ключицами. Глубокий синий отблеск на фоне красного платья словно соединил две силы — её и Влада.
Она посмотрела на своё отражение — в зеркале отражалась девушка, в которой горела сила и память.
Она знала — Влад бы снова не смог отвести взгляд.
И, почти шепотом, сказала самой себе:
— Да… я буду верить.
Телефон завибрировал на туалетном столике, когда Вика как раз застёгивала серьгу. На экране высветилось: Инуся.
— Вик, мы с Серёжей едем, уже подъезжаем, — в голосе Инны звучало оживление. — Олег уже там.
Вика поправила прядь волос, глядя на себя в зеркало.
— Хорошо, я выхожу. Буду через тридцать минут.
— Только не приезжай на машине, Вик! — поспешно добавила Инна.
Вика тихо усмехнулась:
— Ин, если я согласилась, это ещё не значит, что буду пить. Не хочу.
— Ну смотри, — Инна выдохнула, — просто… будь осторожна, ладно?
— Буду, — ответила Вика и, отключив звонок, ещё раз посмотрела на своё отражение. Красное платье, взгляд уверенной девушки — и где-то в глубине всё та же тишина перед чем-то важным.
Клуб оказался огромным — два крыла, переплетённых светом и звуком, длинная барная стойка, за которой мигали огни бутылок и бокалов. Воздух дрожал от музыки и голосов, пахло пряностями, алкоголем и чем-то электрическим — смесью азарта и ночи.
Лина, Ариэль Грант, Иман, Никита Платонов и Вадим Шлахтер уже были там — оживлённые, смеющиеся, будто всё вокруг принадлежало им.
Когда появился Влад, многие обернулись. Он вошёл точно из другой реальности — высокий, собранный, с уверенным и чуть отстранённым взглядом. На нём были свободные чёрные брюки и рубашка того же цвета, верхняя пуговица расстёгнута. Свет падал неровно, подчеркивая резкие линии лица, родинку под глазом и холодную уверенность в каждом движении. Чернокнижник выглядел так, словно сделан из стали — спокойной, холодной, но живой, с дьявольской полуулыбкой на губах.
Лина первой подбежала к нему, сияя:
— Влад! Мы тут, я всё забронировала!
Она показала на уютный уголок возле сцены, где мягкий свет немного приглушал хаос зала. Компания быстро собралась за столиком, зазвучали шутки, смех, споры — кто что будет пить.
— Я — виски, — засмеялся Ариэль.
— Мне тоже, Чивас, — добавил Вадим.
— А ты, Влад? — подмигнула Лина.
Он отрицательно качнул головой:
— Нет. Сегодня я пас.
Лина удивлённо приподняла брови, но ничего не сказала. Он был напряжён — под внешней сдержанностью чувствовалось: Влад волновался как никогда.
— Что-то случилось? — наклонилась Лина ближе, стараясь перекричать музыку. — Ты сегодня какой-то… слишком серьёзный.
Влад едва заметно усмехнулся, провёл пальцами по подбородку, отгоняя лишние мысли.
— Всё в порядке. Просто день длинный был.
— Ага, конечно, — фыркнула Лина, прищурившись. — Обычно после длинных дней ты мчишься на кладбище.
Он улыбнулся — той самой, дьявольской, уверенной улыбкой, от которой у всех пробежали мурашки.
— Сегодня не тот случай, — тихо ответил он.
Он опустил взгляд в бокал с водой, но думал совсем не об этом.
Влад был в предвкушении — знал, что вот-вот появится она.
Вика.
От одной мысли о ней внутри вспыхивало пламя.
Он сжал ладонь, чтобы скрыть дрожь, и снова провёл рукой по подбородку — привычно, машинально.
Никто за столом не догадывался, что его спокойствие — лишь маска перед встречей, ради которой он вообще сюда пришёл.
Чернокнижник сидел, чуть откинувшись на спинку дивана, и вежливо слушал разговоры вокруг — обрывки шуток, смех, голоса, которые сливались с ритмом музыки. Он кивал, отвечал коротко, но взгляд его всё время скользил по залу.
Он ждал.
Ждал только её.
Лина, не вынося долго сидеть на месте, вскочила первой:
— Всё блядь, харе болтать, идём танцевать!
Ариэль подхватил идею, Иман засмеялась, Никита с Вадимом обменялись взглядами — и вскоре почти вся компания уже двинулась к танцполу.
— Влад, ты с нами? — обернулась Лина.
Он покачал головой, слегка улыбнувшись:
— Пропущу этот раунд.
— Как хочешь, — пожала плечами она и исчезла в толпе под вспышками света.
Прошло несколько минут. Музыка сменялась очень быстро, публика шумела, кто-то смеялся неподалёку. Влад, потерявшись в своих мыслях, вдруг услышал знакомый голос:
— Ого, смотрите, кого я нашла!
Он поднял взгляд.
Лина возвращалась к столику, сияя от восторга — и вела за руку Олега Шепса.
Воздух на мгновение сгустился.
Влад чуть выпрямился, взгляд стал холоднее.
Всё вокруг зашумело громче, но он слышал только одно имя, бьющее в висках — Олег.
Чернокнижник поднялся во весь рост, его тень легла на пол, отделяя пространство между ними.
Олег протянул руку, на губах — вежливая, чуть натянутая улыбка.
— Вот так встреча... — произнёс он спокойно, но взгляд выдавал настороженность. — Случайность?
Влад задержал паузу, скользнул глазами по протянутой ладони и всё же пожал её.
— Случайности не случайны, — ответил он тихо.
Воздух между ними словно стал гуще. Две силы, привыкшие к контролю, столкнулись молча.
Напряжение было почти осязаемым — как перед грозой.
— Может, пропустим с нами? — вмешалась Лина, стараясь разрядить атмосферу.
Олег легко взял бокал, слегка кивнул.
— Почему бы и нет. — Они чокнулись, обменявшись короткими взглядами.
— Мне нужно отойти, — сказал Олег спустя минуту. — Жду друзей.
Он повернулся к Владу и, чуть склонив голову, добавил вполголоса:
— Ты ведь знаешь, что она придёт, да?
Влад усмехнулся краешком губ, глаза вспыхнули короткой искрой:
— Знаю. И, шо бы ты ни видел у себя в голове, — это не твоя история, Олегх.
Олег ответил спокойно, без колкости, но с едва заметным намёком:
— Может быть. Но иногда истории выбирают нас сами.
Он отошёл, оставив за собой лёгкий холод и недосказанность.
Инна и Серёжа скользнули в гул клуба. Полумрак, подсвеченный пульсирующими огнями, стал фоном для их безмолвного диалога. Встретившись взглядами, они обменялись тайной, теплой улыбкой, не до конца принадлежащей этому громкому миру. Их движение к столику Олега было синхронным, почти танцем. Они кивнули ему, обронили пару фраз, чтобы уважить приличия, и, не разлучаясь ни на шаг, опустились на мягкие сиденья, их плечи соприкоснулись, завершая их общий путь.
— Осталось дождаться только именинницу судьбы, — сказала Инна, поправляя волосы и оглядывая зал. — Вот появится Вика — и сразу станет светлее, музыка зазвучит тише, а официанты начнут улыбаться.
Сергей усмехнулся:
— Или наоборот — свет мигнёт, температура упадёт, и кто-то обязательно прольёт вино.
Инна хмыкнула:
— Ну да, эффект ведьмы — как всегда.
Влад, чувствуя, как внутри медленно нарастает гул напряжения, встал из-за стола.
— Я выйду на минутку, — бросил он негромко и направился к выходу.
Клуб остался позади — огни, музыка, чужие голоса растворились за дверью, будто другой мир. Снаружи было прохладно и тихо. Воздух обжигал лицо, пах дымом и осенью. Влад достал сигарету, щёлкнул зажигалкой — вспыхнул короткий огонь, осветивший его глаза.
Он затянулся медленно, сдержанно, словно вдыхал не дым, а саму тишину.
Каждая секунда казалась вытянутой, бесконечной.
Он стоял в полутени у входа, глядя на отражения огней в мокром асфальте — и всё в нём было собранным, сдержанным, но внутри горел неугасший огонь.
Он знал: она близко.
Каждая клетка тела чувствовала её приближение.
Мысли путались, в груди стучало как перед битвой — не страх, не тревога, а то странное, острое состояние, когда любая мелочь может стать знаком.
Что он ей скажет?
Как посмотрит?
Хватит ли дыхания, когда встретятся взглядами? Он не видел её несколько недель. С тех пор, как они расстались, дни тянулись мучительно — будто всё вокруг потеряло цвет и вкус.
Теперь ожидание стало почти болью, сладкой и невыносимой.
Он провёл рукой по подбородку, привычно, чуть нервно.
Дым от сигареты таял в воздухе, а мысли всё крутились вокруг одного — Вика.
Она должна появиться.
И когда это случится, всё, что сдерживало, рухнет — маски, страхи, паузы.
Он встретит её — и никакие силы мира уже не смогут этому помешать. Влад стоял на холоде, молчаливый, один, как страж у порога собственной судьбы.
И в глазах его медленно загоралась та самая, узнаваемая искра — внутренний огонь, в котором сплавились ожидание, страсть и сила.
—
Ариэль что-то горячо доказывал, размахивая руками, и в воздухе пахло алкоголем, парфюмом весельем... Виски и коктейли сделали своё — компания расслабилась, разговор шёл наперебой, живой и хаотичный.
Влад вернулся, сел на своё место, бросил беглый взгляд по сторонам. Всё вокруг было привычно — смех, огни, шум — только он сам оставался где-то за пределом этой суеты.
— Помните, как на первом испытании оператор влетел прямо в мотоцикл? — ржал Никита, хлопнув ладонью по столу. — Просто рухнул! А Вадим тогда с лицом святого: «Это знак!»
— Да ты охренел, — фыркнул Шлахтер, но глаза смеялись. — Это и был знак! Просто не для вас, смертных.
— Знак того, что пора было съёбывать со съёмки, — вставила Лина, отпивая коктейль.
Все разом засмеялись. Влад чуть подался вперёд, губы тронула насмешливая улыбка.
— А вы забыли, — сказал он, хрипловато усмехаясь, — как Елена тогхда орала на кладбище? «Кхто, блядь, наступил на могхилу? Кто тут так мусорил?!» — пародировал он, прикрывая рот рукой. — И Илья потом полчаса уговаривал её вернуться на испытание.
Компания заржала.
— Да, это был цирк! Я чуть сигаретой не подавилась— сквозь смех крикнула Иман.
— А Ариэль тогхда вообще сказал, что тот парень и та баба — муж и жена, — добавил Влад.
— Эй! — возмутился Ариэль, но уже смеялся. — Я по логике пошёл! Я просто попал под атмосферу.
— Атмосферу?! — подхватил Влад. — Да ты, блядь, тогхда устроил хоррор, а не атмосферу!
— Ну, не всем быть ведьмами и колдунами — ухмыльнулся Никита.
Влад хмыкнул, потёр подбородок и, прищурившись, бросил с ленивой улыбкой:
— Гхлавное — не путать дар с самоуверенностью. А то потом духов вызывают, а приходят кредиторы. ГхоспАди спаси и сохрани!
Смех снова прокатился по столику.
И именно в этот момент за спиной послышался лёгкий шум — кто-то сдал пальто.
Влад не сразу повернулся, но воздух заметно изменился.
У стойки стояла Виктория.
Красное короткое платье, открытые плечи, блеск сапфира у шеи. Её встретил Олег — легко приобнял, поздравил, вручил аккуратно упакованный подарок.
Инна с Серёжей тоже поднялись, обняли Вику, поздравили ещё раз — тепло, по-настоящему.
За столом продолжали смеяться, не замечая, как всё вокруг чуть притихло.
Влад тоже улыбался, пил воду, отвечал на подколки, шутил с привычной резкостью — но мысли его уже были не здесь.
Он почувствовал: она пришла.
И вся та маска лёгкости, смеха и сарказма — треснула.
Стоило только обернуться — и весь мир рухнет в одно мгновение.
Никита вдруг вскинул голову, тараща глаза в сторону бара.
— О Боже мой… это же...Райдос? — почти выкрикнул он, толкая Лину локтем. — Вот теперь вечер можно считать официально открытым!
Лина обернулась, Иман присвистнула, Ариэль выпрямился, будто увидел королеву.
— Ну всё, — сказал он, с улыбкой беря бокал. — Ведьма пришла — сейчас что-нибудь произойдёт.
— А она и правда самая красивая участница за всю историю битвы.
Влад не сразу понял, что сказали — звук слов прошёл мимо, как сквозь воду.
Сердце не билось — оно остановилось на вдохе.
Он просто сидел, глядя в сторону бара, где в мягком свете стояла Вика, — и всё остальное потеряло смысл.
Она улыбалась — спокойно, чуть застенчиво, но в этой улыбке было что-то необъяснимо сильное, почти мистическое.
Влад не чувствовал ни рук, ни дыхания. Только гул крови где-то в висках.
Красное платье плотно облегало её потрясающую фигуру, подчёркивая каждый изгиб.
Её плавные движения, каждый поворот плеч — сводили его с ума.
То самое платье, которое он когда-то выбрал сам — не подозревая, что однажды увидит её в нём… и не сможет даже дотронуться.
Он изучал ее сантиметр за сантиметром...
На шее — тонкая цепочка с сапфиром, та самая, которую он купил с Катей, мучительно перебирая десятки вариантов.
Камень отражал свет, пульсировал синим пламенем— он жил своей жизнью у неё на груди.
Она улыбалась — чуть, едва заметно, но в этой улыбке было всё: внутренняя сила, тайна, нежность.
Только глаза выдавали тоску… ту, что он знал слишком хорошо.
БожЭ… как она прекрасна. Как я могх её потерять? — пронеслось внутри, как отчаянная молитва.
Та улыбка, ради которой можно было пройти сквозь любую тьму.
Он не чувствовал никого вокруг.
Вопрос Вадима, так и остался в воздухе. Влад ничего не замечал ..
— Эй, Череватый, ты чего завис? — засмеялся кто-то справа.
Но Влад даже не повернул головы.
Мир продолжал смеяться, спорить, пить — а его мир уже сузился до одной точки.
До неё.
И в этом взгляде было узнавание — как после долгих недель тьмы вдруг ослепительно вспыхнул свет.
И этот свет был она.
Лина с Иман, склонившись друг к другу, что-то перешёптывались, то посматривая на Влада, то снова в сторону Вики.
Никита бросил на него вопросительный взгляд, чуть приподняв брови.
Только Вадим, заметив, как тот будто застыл, снова тихо спросил:
— Влад, ты в порядке?
Тот не ответил. Лишь чуть повернул голову — глаза оставались прикованными к ней.
— Иди, — вдруг сказал Никита, с лёгкой улыбкой. — Ну иди к ней, чего ты сидишь, как школьник.
И тут, среди гулких звуков, смеха, тостов и музыки, что-то шевельнулось внутри.
Голос — знакомый, ленивый, с издевкой.
Толик.
— Смотри на неё, Влад… Вспомни, как она дышала рядом… как тело её дрожало под твоими руками. Ты ведь помнишь, да? Этот взгляд, этот выдох — когда она больше не могла притворяться сильной…
Он моргнул, опустил глаза, но голос не утихал, наоборот — стал ближе, настойчивее.
— Вот она стоит — в красном. И ты знаешь, что под этой тканью каждая линия её тела горит для тебя. Она думает, что может устоять, но вы оба уже горите. Ты чувствуешь это, правда?
Влад сжал кулаки под столом, костяшки побелели.
Виски и смех вокруг стали далеким фоном, едва различимым шумом.
Он сглотнул, пытаясь заглушить дрожь, и прошептал почти беззвучно:
— Бляяядь, замолчи.
— Не выйдет, — усмехнулся Толик. — Она — твоя слабость. А слабость — моя сила.....
Влад глубоко вдохнул.
Гул голосов, звон бокалов, смех — всё смешалось в вязкую волну, теряя очертания.
И вдруг — первые ноты.
«Вдох… выдох, и мы опять играем в любимых, не боясь, не тая этих чувств сильных,
ловим сладкие грёзы на сказочных склонах…»
Он застыл.
Это была Инна — она стояла у диджея, что-то сказала, и, повернувшись, поймала взгляд Влада.
Он не произнёс ни слова — только кивнул.
С благодарностью, с тем тихим, человеческим теплом, которое сильнее любых фраз.
Инна поняла. Улыбнулась и отошла в сторону.
Музыка разлилась по залу — воздух стал гуще, плотнее.
И в этот миг Влад поднял глаза.
Она.
Вика.
Она смеялась — мягко, искренне, рассказывая что-то Серёже и Олегу,
проводя пальцами по запястью, как делала всегда, когда что-то рассказывала.
И вдруг — она услышала слова песни... ощутила их, как невидимое касание.
Дрожь пробежала по коже.
Она обернулась.
И — их взгляды встретились.
На секунду исчез весь зал.
Голоса, свет, движение — всё растворилось, оставив только их двоих.
Между ними — воздух, дрожащий от несказанных слов,
и эти тёмные, как ночь, глаза, в которых отражались недели молчания.
Во взгляде Влада — всё прожитое:
их первая ночь на кладбище после поражения, холодный питерский ветер,
пар утреннего душа, их тихие рассветы после страстных ночей, когда слова были лишними, её шепот «люблю» — хрупкий, как дыхание, свечи, книги, песни в машине, и она — её руки, когда снимала его с петли, её голос, в котором тогда звучала жизнь.
Её боль— та самая, что жилa в нём все эти недели.
Он знал каждую клеточку этой девушки — как читают священную книгу, не смея дотронуться пальцем до строки.
Вика не могла вдохнуть.
Глаза наполнились слезами, и блеск этот выдал всё,
что она так отчаянно пыталась прятать.
Сердце сбилось с ритма.
Каждый миг, каждый запах, каждое прикосновение вернулось сразу — как удар тока. Влад стоял, не мигая, не дыша.
Словно пытался запомнить её заново,
или убедить себя, что она — это был не сон.
А песня продолжала звучать, мягко, почти шепотом:
«И моё сердце бьётся в такт с твоим,
обмеряя нежными секундами ритм…
не молчи, ты просто говори со мной,
дай крылья мне, дай силы взлететь над землёй, пустой покинуть мир, забыть пустые лица…»
Казалось, сама жизнь между ними дышала в такт.
Слёзы первыми прорвались у Влада — тихо, беззвучно.
Вика опустила ресницы, стирая влагу, не дав ни одной капле упасть.
А песня всё продолжалась —
«Взлетать ради нас до самых небес
и ради нас упасть — камнем вниз…
Ты любовь моя, ты печаль моя…И если исчезнешь ты сойду с ума я... Ты дорога мне, как первый лучик солнца весной...и я люблю тебя и я весь твой!»
Последние строки Влад прошептал ей — беззвучно, губами.
И она увидела это....
Увидела — и всё поняла.
Олег заметил, как Вика внезапно замолкла.
Смех сошёл с её губ, взгляд застыл где-то за его плечом.
Он проследил направление — и всё понял.
Там, у дальнего столика, сидел Влад.
И смотрел на неё так, будто в мире не существовало никого, кроме неё одной.
Медиум тихо выдохнул, сдвинул брови.
— Хм, — произнёс он, стараясь, чтобы прозвучало легко, почти шутливо. — Кажется, мне срочно надо позвонить.
Он оставил бокал, достал телефон и, не дожидаясь ответа, поднялся из-за стола, уходя в сторону — туда, где шум перекрывал тишину, поселившуюся между ними.
Серёжа тоже заметил перемену.
Он взглянул на Вику, потом — на Олега, что уже растворился в толпе, и, чуть улыбнувшись, сказал:
— А я, пожалуй, найду Инну.
И ушёл, оставив Вику одну.
Музыка продолжала звучать.
Брюнетка стояла, всё ещё глядя в ту сторону.
В её глазах отражался свет огней и что-то другое — живое, болезненно-теплое, будто из другого времени.
Музыка звучала, переливаясь между голосами и светом. Вика стояла у стойки, не отрывая взгляда — словно весь мир сузился до единой точки, где за столом сидел он...до его янтарных глаз.
Влад тоже не двигался.
Но внутри — всё горело.
Сердце билось глухо, неровно, в горле стоял ком.
Он видел, как Олег встал, как что-то коротко сказал и, не глядя, отошёл к выходу.
Видел, как Серёжа поднялся, поискал взглядом Инну — и исчез в толпе.
И вдруг они остались.
Только двое.
Среди сотен голосов, в шуме, смехе, музыке — они.
Влад медленно поднялся. Диван тихо скрипнул, но в его голове этот звук прозвучал, как выстрел. Он сделал шаг — один, потом второй.
Рука дрогнула, будто сам воздух стал тяжелее.
Вика не отводила взгляда.
Её дыхание сбилось, пальцы непроизвольно сжали бокал.
Её сердце колотилось где-то под горлом — так же, как в ту ночь, когда он сказал ей: «Ты моя жизнь».
Он остановился, не доходя нескольких шагов.
Между ними — воздух, наполненный электричеством, памятью, болью, любовью.
Виктория моргнула, чуть улыбнулась — устало, почти невидимо.
— Ин, — тихо сказала она, хотя Инны рядом не было. — Пусть сделают вишнёвый шот…
Голос дрогнул, но она не отвела взгляда.
А Влад всё стоял — с тем самым выражением, где боль и нежность сплелись в одно.
Музыка сменилась и гремела, но для них всё стихло.
Мир словно ждал, кто из них сделает первый шаг.
Подошла Инна, вся сияющая, ничего не замечая вокруг.
— А где ребята? Ведьма, ты куда ребят подевала?
— Пусть сделают четыре порции вишнёвого шота, — ровно сказала Вика, но в голосе проскользнула дрожь.
Рыжеволосая девушка прищурилась, перевела взгляд с Вики на Влада и обратно, а потом хмыкнула:
— Ага…ну всё ясно. А я-то думала, это у меня температура поднялась, а тут вот оно что...
Бармен, почувствовав атмосферу, поспешил налить шоты. Алый ликёр блеснул, как кровь на стекле.
— А ведь я говорила — не бери машину, — добавила Инна, протягивая рюмку Вике. — Но кто ж меня слушает, когда у нас тут взгляд на миллиард?
Вика тихо выдохнула, подняла рюмку, и они с Инной синхронно выпили залпом.
Инна, морщась, выдохнула:
— Фух… теперь хоть можно дышать. А то у вас тут такое напряжение, что волосы завиваются без плойки.
Влад, стоя недалеко от них, не сводя с Вики взгляда, а на его губах мелькнула почти невольная улыбка — он всё слышал.
Олег с Серёжей вернулись, будто ничего и не происходило. Легко, естественно — и всё же с тем тонким напряжением в воздухе, которое чувствуется кожей. Они вовлекли Вику в разговор: о работе, о слухах о грядущей Битве сильнейших, о планах, о будущем…
Так прошло около двух часов.
Шоты один за другим ложились на стойку — рубиновые, опасно сладкие, как искушение.
Инна уже заливисто смеялась, поправляя волосы, а Вика, чуть покраснев, то поднимала бокал, то шептала подруге на ухо. Её глаза блестели, щеки горели, голос стал мягче, теплее. Но за этой теплотой пряталось что-то надломленное — как стекло, которое вот-вот треснет.
— Ну что, — Вика театрально подняла рюмку, резко, бросая вызов, — За вас! За вас, мои хорошие!
Она повернулась к Серёже и Инне, и её улыбка была слишком широкой, слишком яркой, как будто трещина, которую она изо всех сил пыталась скрыть.
— За Сергея и Инну — чтобы у вас всё было так же пиздато, как этот вечер!
Её голос стал громче, почти надрывным, привлекая внимание. Она говорила вроде бы им, но каждое слово било по Владу, который стоял рядом.
— Чтобы ты, Серёга, всегда любил её! И никогда не смел сомневаться в своей любимой… — Вика сделала тяжёлую паузу. Её глаза были полны вишнёвого шо́та — туманные, жгучие, и в них на секунду отразилась невыносимая боль, прежде чем снова наполниться боевым огнём. Она не смотрела на Влада, но адресовала ему всё послание. — Чтоб потом не сидеть вот так — и не смотреть с болью и разбитым сердцем…
Она вдруг резко повернулась к Владу, её улыбка превратилась в оскал, а в глазах застыла холодная, жгучая обида, усиленная алкогольной прямотой.
— Смотрите, сммотрите, суки, как я несчастна!
Вика резко, с силой опрокинула рюмку, её глаза держали его взгляд — полный вызова, боли, и неприкрытого отчаяния. Она тряхнула головой, сбрасывая эту тяжесть, и громко, истерически засмеялась, от которого у Олега и Инны по спине пробежал мороз. Это был смех, который звучал как сломанный хрусталь — абсолютно неуместный и нестерпимо искренний.
Голос дрогнул, но она не дала себе сорваться — выпрямилась, глотнула воздух и подняла подбородок, словно бросая вызов миру.
Олег поднял взгляд. В его лице исчезла обычная уверенность — вместо неё тревога и боль, смешанные с тенью вины.
Сергей, растерявшись, неловко отвёл глаза: он понял, что её тост — это не про них, а про то, что горит внутри неё.
Инна же просто молча смотрела на подругу. Без улыбки, без слов. Только в её взгляде мелькнуло то самое женское узнавание, когда сердце слышит боль, спрятанную под смехом.
Инна резко, но мягко поставила свой бокал на стол, нарушая тягостную тишину.
— Так, всё. Хватит драматизма! — Её голос прозвучал легко и громко. — Вика, это твой день, а не вечер откровений. Давайте уже чокнемся за новые главы, а то нагреевается... За твою молодость, свободу и наш красивый столик!
Она широко улыбнулась, первая потянулась к рюмке Вики и звонко чокнулась. Все подхватили этот импульс облегчения, и по столу прокатился звон хрусталя.
Едва осушив бокал, Вика, взвинченная и решительная, тут же махнула официанту:
— Нам ещё шотов! Самых крепких!
Олег настороженно посмотрел на Инну, его брови нахмурились в немом вопросе. Он явно собирался вмешаться, пресечь это пьяное веселье.
Инна перехватила его взгляд, коротко качнула головой и, слегка наклонившись, чтобы её не услышал Сергей, тихо, но жёстко проговорила:
— Олег, не трогай её. Дай ей сегодня самой решать, как это пережить. Это её день, и, поверь, в ней сейчас слишком много боли, чтобы ты мог её остановить. Просто присмотри.
Смех, аплодисменты, вспышки телефонов.
Бармен подмигнул и выстроил новый ряд — алый, как кровь.
Инна и Вика чокнулись, глотнули залпом, даже не моргнув.
А Влад всё это время сидел за своим столом.
С бокалом, к которому так и не притронулся.
Он не участвовал — он жил каждым её жестом, каждым словом.
Он видел, как она пытается быть лёгкой, как смеётся не тем смехом, как пьёт не ради веселья, а чтобы заглушить — одиночество и боль...
И где-то внутри всё снова пошло трещинами.
За их столом кипело.
Голоса срывались: обсуждали Битву, спорили о шансах, фаворитах, договорах.
Никита, не выдержав, перегнулся через стол и рявкнул:
— Ты долго будешь сидеть и смотреть, как она там? Или тебе реально нравится быть зрителем, когда рядом с ней кто-то?
Фраза ударила, как пощёчина.
Тяжёлая пауза.
Влад медленно поднял глаза — в них не было злости. Только тот самый тихий, смертельно спокойный огонь.
Он поставил бокал на стол.
Короткий, глухой звук — как спуск курка. И в этом звуке уже звучал ответ.
Начиналась буря.
Она сидела за столом, чуть наклонившись вперёд, и каждый её жест разрезал воздух.
Платье — красное, облегающее, с мягким блеском ткани, словно сотканное из полутеней. Оно подчёркивало изгибы тела, но не кричало — просто намекало, оставляя пространство для воображения.
Её плечи мерцали в свете ламп, кожа казалась тёплой, напитанной светом и вином.
Волосы спадали волнами — небрежно, живо, будто наэлектризованные этой ночью. Когда она смеялась, прядь скользила по щеке, и Влад буквально чувствовал, как внутри всё сжимается от желания прикоснуться.
Вика говорила, а её губы — мягкие, влажные от шота — двигались с той неосознанной чувственностью, которая сводит с ума сильнее любого наряда.
Её пальцы то касались бокала, то шли по запястью, то играли с кулоном на шее — лёгкое движение, но от него кровь вскипала.
— Осторожнее, Владик, — лениво протянул Толик где-то на границе сознания, с тихим смешком. — Ещё немного — и забудешь, как дышать.
Губы у неё так и просятся, чтобы их укусили....
Она не делала ничего специально.
Не пыталась быть красивой.
Она просто была — свободной, живой, чуть пьяной, опасно притягательной.
В ней было то, что не поддаётся описанию: энергия, которая делает мужчину безоружным.
Он не мог оторвать от неё взгляда.
Каждый её жест был как заклинание.
И вдруг — взгляд Влада зацепился за её руку.
На запястье, тонком и чуть покрасневшем от алкоголя и тепла, блестел браслет из чёрного турмалина. Камни поблёскивали в свете бара — глухо, синим отливом, будто впитывали в себя всё, что происходило вокруг.
Волшебный новый год— в ту ночь, когда они сидели у камина обнявшись и признавались...
Он носил точно такой же.
И сейчас — видел его на ней.
— Узнаёшь, Владик? — протянул Толик, с хрипотцой, будто с ухмылкой прямо под кожей. — Та же кожа, тот же запах, тот же взгляд перед тем, как ты сорвался. Помнишь? Когда она дрожала от твоего дыхания, а ты думал, что держишь её, а на самом деле — тонул. Уххх, как же эта девка стонала тогда...
Мир сжался до этой тонкой линии — двух браслетов, двух людей, связанных невидимой нитью.
Он чуть повернул запястье — и турмалин на его руке вспыхнул ответным отблеском.
На секунду ему показалось, что камни откликнулись друг другу.
Вика это заметила.
На долю мгновения — её глаза метнулись к его руке.
Она всё поняла.
И это понимание — без слов, без движений — пронзило их обоих сильнее любого прикосновения. Влад не мог отвести взгляда. Не потому что она была сексуальной — а потому что она была его болью, его слабостью, его памятью, воплощённой в этом теле, в этой улыбке, в этих глазах, где жила вся их история.
Инна, хлопнув ладонями по столу, воскликнула:
— Так! Хватит сидеть, грустные ведьмы! — крикнула Инна, её глаза сияли от азарта, и, схватив Вику за руку, почти силой, с заразительным смехом подняла её со стула. — Пошли, оживим этот склеп, а то сейчас мы тут сами от скуки умрём!
— Ин… я не… — начала Вика, пытаясь отшутиться, но подруга уже тянула её за собой с неудержимой энергией, к самому сердцу танцпола.
Музыка била ритмом в грудь — не мягкий, а обволакивающий, чувственный бит, который проникал под кожу. Свет из неоновых ламп отражался в её волосах, делая их ещё темнее, и Влад не сводил с неё взгляда, словно гипнотизированный.
Инна, смеясь до слёз, крутанулась перед ней, держа Вику за руки:
— Ну, ведьма, покажи, как ты вызываешь любовь через движение! Порви их всех, заставь его пожалеть!
Вика, сначала показательно неловко, потом всё увереннее, почти развязно, начала двигаться — плавно, чувственно, нарочито открыто, пропуская через музыку всё, что не могла сказать словами. На её лице играла улыбка, но в глубине глаз мелькало что-то острое, почти злое, которое она скрывала за этим весельем.
Инна отпустила её и отошла чуть в сторону, позволяя Вике раскрыться. И девушка отпустила себя.
Сначала осторожно, чуть неуверенно — плечи, плавный поворот бёдер, движение рук, лёгкое, текучее. Но чем дольше она слушала музыку, тем свободнее и раскованнее становилась. Её тело откликалось, будто само знало ритм, сбрасывая оковы. Волосы летели на лицо, она откидывала их назад резким, грациозным жестом, хохоча чему-то своему, не замечая взглядов, которые буквально прожигали её.
Она двигалась так, словно растворялась в каждом звуке, переплавляя боль в чистое, безрассудное наслаждение моментом, и всё вокруг — шум, свет, люди — исчезало.
Только музыка и она. И этот смех, который то и дело вырывался из её груди, звонкий и чуть отчаянный.
Влад смотрел, не моргая.
Каждый изгиб, каждый поворот её тела был как огонь — естественный, живой, красивый до пронзительной боли.
Он не мог усидеть.
Он встал. Медленно, с неумолимой грацией, почти не дыша, подошёл ближе.
Вика не заметила сразу — просто продолжала двигаться, пока не ощутила за спиной его обжигающее тепло, как приближение шторма.
Влад не просто подошёл — он ворвался в пространство Вики, как Хозяин Сцены и её личной вселенной, не нарушая её внешней свободы, но подчёркивая свою абсолютную власть. Его шаги были уверены, почти бесшумны, каждый жест отточен, как лезвие.
Он резко наклонился, его дыхание горячим обещанием коснулось её шеи, и тело Вики невольно выгнулось, чувствуя магнитное, сокрушающее притяжение. Его ладонь на её талии больше не спрашивала разрешения — она задавала ритм, держала, как в тисках, не отпуская, заставляя тело откликаться на его власть без права на отказ.
Вика двигалась, но теперь её движения были подчинены, маркированы его присутствием. Поворот бёдер, откровенное изгибание спины, наклон головы — всё это стало диалогом на грани фола, где он вёл жестко, а она отвечала покорно и жарко. Его взгляд сжигал, проникал в каждый уголок её сознания, заставляя сердце биться неистово...
Он склонился к её уху, его дыхание обжигало кожу, а низкий, хриплый, абсолютно властный, но полный тоски шёпот, который прошил её насквозь, пригвоздил её к моменту.
— Танцуй для меня, малышка. Только для меня. Ты думала, я забуду, как ты выглядишь, когда хочешь меня? Я ждал этого слишком долгхо, и я заберу сейчас всё. Двигайся, будь моей, не прячь свою красоту. Мне больно от того, как сильно ты нужна мне, и я заставлю тебя почувствовать мою власть, чтобы ты знала, что ты, наконец, в безопасности.
— Я хочу видеть свою женщину в красном, — его голос был низким, почти шёпотом.
— Хочу, чтобы каждая складка этого платья гхорела на тебе, пока я не сорву его и не почувствую твоё тело под руками. Помнишь? Да...всё, конечно, помнишь.
Вика вздрогнула, её тело опасно изогнулось в его руках, и она замерла на мгновение, потом плавно продолжила, подчёркивая свою желанную покорность. В каждом движении теперь была чистая, неразбавленная страсть, отклик, крик жажды этого контакта.
Влад обнял её плотнее, присваивая, но мягко. Ладонь сжимала талию уверенно, почти хозячески, но без грубости, а другая рука легла на её плечо, направляя, удерживая, создавая золотую клетку, в которой ей было безопасно и невозможно сопротивляться.
И всё это — не просто танец, а магия, где нежность и власть переплелись в единое пульсирующее, взрывное ощущение. Музыка усиливала их связь до лихорадки, а турмалин на её руке вспыхивал в такт их сердцам, как бы подтверждая — они вместе, в этом моменте, и никто не смеет даже дышать.
Влад доминировал магнетически, сокрушительно, но с заботой о ней. Каждый его жест говорил: ''Я здесь. И ты моя. И я позабочусь о тебе.''
Вика отвечала ему полностью — телом, взглядом, лихорадочным дыханием, позволяя этому неизбежному притяжению вести их обоих к единой волне желания и силы.
Музыка гремела— билась в агонии, но в какой-то миг клуб перестал существовать. Он схлопнулся, став невидимой, раскалённой сценой для двоих. Свет мерцал на их коже, очерчивая контуры тел, ритм пробивал воздух — Вика и Влад двигались, как единое существо, управляемое древним, неумолимым инстинктом. Это уже не был танец — это было признание, обряд, клятва, дыхание двух душ, неистово нашедших друг друга.
Олег смотрел спокойно, почти неподвижно. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах светилось глубокое, тревожное уважение, изумление и лёгкая растерянность перед этой первозданной, сокрушительной силой. Он не ревновал и не пытался понять — просто видел, как энергия между ними густеет до предела, и невольно кивал, признавая: так и должно быть, но цена этому будет высока.
Инна не скрывала улыбки. Она буквально светилась вместе с ними, ловя каждое движение, каждый взгляд, захлёбываясь радостью. Её сердце переполнялось восторгом — за подругу, за то, что, несмотря на все препятствия, всё стало неизбежно и правильно.
Серёжа стоял чуть поодаль, опершись на спинку стула. В его взгляде было что-то тихое, почти философское и тяжёлое — как у человека, который долго ждал этого взрыва и знал его последствия.
Лина и А переглянулись, ошеломлённые. Они даже перестали говорить — просто пялились, не веря, что видят эту абсолютную, необузданную химию наяву.
И тогда Никита Платонов, всё это время сидевший в тени, наконец выдохнул, как будто сбросил с плеч гору, обернулся к Лине и Ариэлю и сказал с абсолютной, непоколебимой уверенностью:
— Давно пора. Чёрт возьми, давно пора. А то он весь вечер только сидел и смотрел, как идиот. Они же созданы друг для друга. Вы разве этого, сука, не видите?
После этих слов даже шум зала будто стал мягче — словно сам клуб согласился с ним, признавая, что этот момент — центр вселенной.
Музыка била мощно, свет вспыхивал алыми отблесками, рисуя блики на её лице, и Вика, чувствуя, как шоты превращают её в сгусток чистой, необузданной игривости, рассмеялась, запрокинув голову и глядя прямо Владy в глаза:
— О, Череватый! Ты весь вечер охраняешь этот диван? Я что, должна устроить стриптиз на стойке, чтобы ты заметил, что твоя любимая игрушка в зале?
Влад не улыбнулся — он замер, словно увидел нечто святое и греховное одновременно. Его глаза, тёмные и бездонные, были прикованы к ней, как к краю пропасти. Вика в этом свете, с вишнёвым румянцем и этим дразнящим, взъерошенным видом, была на грани невыносимой, жгучей красоты. Он не мог оторвать взгляд от её губ, которые он мечтал запечатать на собственных.
— Я просто... наслаждался видом, — ответил он, и его голос был гораздо глубже и тише, чем он собирался. Влад сделал шаг, и это движение было инстинктивным, неудержимым, как охотник. — Нужно было убедиться, что ты всё ещё помнишь, как быть такой, что от тебя можно сойти с ума.
Вика, чувствуя, что её флирт взорвался, качнулась ближе, уже не отыгрывая, а по-настоящему увлекаясь этим опасным танцем. Музыка, люди, вспышки света — всё поплыло и стало неважным. Их взгляды сцепились намертво, запечатались.
— Я скучал, — прорычал он, и в этом было горячее, мучительное, рвущее душу признание. — И ты даже не представляешь, как сильно я хотел это сломать и забрать тебя.
Она чуть прикусила губу, её глаза сияли от торжества и желания:
— Правда? А я думала, ты забыл, как это — бояться меня отпустить?
Он не ответил — только медленно поднял руку, будто поклоняясь, и провёл по её талии, затем по изгибу бедра, задерживаясь, на грани неприличия, проверяя, не рассыплется ли она. Это прикосновение было мягким, но полным разрушительной скрытой силы и восхищения.
Воздух между ними стал электрически густым. Танец стал ближе, заворожённее и невыносимее,— Влад выпивал её красоту, а Вика купалась в этом вулканическом, неотрывном внимании.
Олег, Инна, Серёжа и остальные замерли в оцепенении. Они увидели не просто пару, а силу природы: девушка, которая сияла от игривости, и мужчина, который терял себя от её красоты.
Музыка играла, но для всех вокруг она звучала уже иначе — как фон к зачарованному, голодному, плотоядному взгляду, который Влад не в силах был отвести.
Чернокнижник наклонился, и в этот момент её мир превратился в оглушающий, горячий, вишнёвый кошмар наслаждения. Она чувствовала, как лёгкий жар от алкоголя взрывается у неё в висках, смешиваясь с внезапным, диким, животным приливом адреналина.
Его губы коснулись её предельно нежно, как последнее предупреждение, и эта мимолётная сдержанность была лишь прелюдией к ярости. В следующую секунду он захватил поцелуй, углубив его с такой силой, словно рухнули все дамбы..... пошла лавина и это было похоже на то, как если бы дверь, которую долго держали закрытой, наконец распахнулась, впуская термоядерный ураган.
Это был французский поцелуй — необузданный, ненасытный, требующий всего, включая душу. Его язык скользнул внутрь, захватывая, доминируя, исследуя каждый миллиметр с напором и отчаянным голодом, которое заставило её мгновенно потерять равновесие и сдаться без боя. Она вцепилась в его плечи, пальцами впиваясь в плотную ткань его чёрной рубашки, чувствуя под ней горячую, стальную напряжённую кожу. Это был не просто поцелуй. Это был взрыв, сплавляющий два мира в один.
Во рту смешались вкусы, ставшие единственным наркотиком: обжигающий, густой, почти чёрный вишнёвый ликёр, что горел на её губах, как клеймо, и первобытная, хищная, неистовая мужественность, рвущаяся из его дыхания. Этот вкус был откровенным, наглым грехом, и они жаждали его.
Каждый его толчок был разрядом, ударом тока, мощной, обжигающей волной чистого, животного жара, которая выворачивала её наизнанку, плавила кости и стирала в пыль реальность — музыку, толпу, даже осознание себя.
Её голова не просто кружилась — она безумно неслась в неконтролируемом пике, но этот поцелуй, голодный, требующий, забирающий душу, был единственным, стальным якорем, который держал её на краю безумия. Она цеплялась за него, как за спасательный круг, желая лишь одного: чтобы это желание, это адское пламя не прекращалось.
Он был твёрдым, надёжным и доводящим до электрической дрожи чувственным. Чернокнижник нехотя, со стоном отстранился лишь на долю секунды, чтобы перевести судорожный вдох, и она успела увидеть его потемневшие, почти чёрные от хищного желания глаза, прежде чем он снова впечатал её рот в свой — на этот раз жестоко требовательно, ставя метку, забирая то, что ему принадлежало, и обещая ей каждый грех, которого она жаждала и боялась.
Он не стал ждать ответа, не дал ей шанса отстраниться. Его рука, только что властно сжимавшая её талию, скользнула вверх, обхватила её затылок, и он снова закрыл её рот — безжалостно, глубоко и полностью. Вика издала тихий, задавленный звук, который тут же утонул в его требовательности, а её пальцы инстинктивно вцепились в его волосы.
Это был не поцелуй для публики; это была передача энергии, столкновение двух планет на максимальной скорости.
Для Инны, Серёжи и особенно Олега, Вики — время резко остановилось, как при землетрясении. Шум зала внезапно отдалился, превратившись в невнятный гул, а в центре зала образовалась невидимая, раскалённая, оглушающая воронка.
Инна и Серёжа обменялись восторженными, почти кричащими взглядами. "Наконец-то! Свершилось!" — читалось в их глазах. Они увидели не просто поцелуй, а долгожданное, кровавое, но неизбежное примирение.
А Олег — друг Вики — замер с поднятым бокалом. Он не был против. Напротив, он хотел видеть её счастливой, а только рядом с Череватым она сияла так ярко, как никогда. Но его шок был смешан с острой, нестерпимой, физической тревогой. Он смотрел на Влада и видел его абсолютную, собственническую одержимость и вспоминал, как Влад уже однажды разбил ей сердце своим чёртовым недоверием. В его глазах читался безмолвный, отчаянный крик, обращенный к Владу: "Только попробуй снова ее предать. Только попробуй сломать то, что так долго восстанавливалось".
Он чувствовал себя волнующимся родителем, который наблюдает, как его дочь летит вниз на опасных, но манящих американских горках.
Они стояли, окаменев, наблюдая, как два человека, вопреки всем правилам, сливаются в поцелуе, который был громче взрыва. Это было шокирующее откровение — они увидели, насколько сильно эти двое всегда хотели друг друга, и поняли, что вся их прежняя игра была ложью.
Когда Влад наконец оторвался, чтобы перевести прерывистое, тяжёлое дыхание, музыка ворвалась в тишину их шока, но эффект не исчез. Вика тяжело дышала, её глаза были закрыты, а губы — блестящие, припухшие и влажные.
Вика, едва не рухнув, сделала судорожный вдох. «Влад, мне надо присесть», — слова были вытолкнуты наружу вместе с остатками воздуха. Мир вокруг нее был расплывчатым, густым, как горячий туман. Глаза были затуманены не только несколькими рюмками шота, но и изнуряющим ритмом танца, который она едва выдержала, и, что самое главное, внезапной, ошеломительной силой его поцелуя. Ее тело было горячим и ватным одновременно.
Влад, не говоря ни слова, но с явным, напряженным пониманием, подхватил ее за локоть и крепко взял за руку. Он повел ее через полупустой зал, избегая ярких пятен света, прямо к столику в самом дальнем углу.
Это было идеальное убежище. Здесь, в глубокой темноте, которая прятала их от посторонних глаз, горела лишь тусклая, бронзовая настольная лампа. Ее свет едва доходил до лиц, оставляя все остальное в мягких, интимных тенях.
Когда они сели на низкий, обтянутый бархатом диванчик, Вика почувствовала, как земля наконец перестала вращаться. Ее рука все еще оставалась в его руке — горячая, мокрая от пота, но неожиданно успокаивающая. Она прислонилась к спинке дивана, чувствуя, как адреналин медленно уступает место тяжелой усталости.
Свет в углу был настолько приглушенным, что они могли видеть друг друга лишь как силуэты, но Влад наклонился к ней, и она увидела блеск его глаз — темный, настойчивый, ожидающий.
Праздник угасал. У выхода собирали вещи, прощались, смеялись.
Лина поднялась, поправляя ремешок сумочки, и бросила взгляд на удаляющихся.
— Кажется, Влад сегодня уже не вернётся, — полушутя сказала она, оборачиваясь к Никите и Ариэлю. — Пожалуй, и мне пора. Надо ещё Луну забрать у няни.
Ариэль проводил взглядом пару, скрывшуюся в темном углу. В его глазах было слишком много — и обиды, и желания, и зависти. Он сделал глоток из бокала, потом, усмехнувшись, бросил с хрипотцой, чуть громче, чем следовало:
— Посмотрите на него, павлин ебучий! Что она в нём нашла?
Никита медленно повернул голову. Его взгляд стал холодным, как лезвие ножа. Он поставил стакан на стол — аккуратно, без звука, и произнёс тихо, но с угрозой:
— Знаешь, что с тобой будет, если Влад узнает, как ты смотришь на его девушку? И как ты сейчас о нём говоришь?
Ариэль фыркнул, откинувшись на спинку дивана, но пальцы непроизвольно дрогнули.
— Да мне всё равно, — сказал он, пытаясь сохранить самоуверенность. — Они же… расстались, разве нет?
Никита чуть наклонился вперёд, его голос стал ниже, тише, опаснее.
— Неважно. Это их дело.
Он сделал короткую паузу, глядя прямо ему в глаза.
— Последнее, что тебе сейчас стоит делать, — это лезть туда, где любовь и боль вперемешку. Влад может простить многое… но не это.
Ариэль попытался ухмыльнуться, но улыбка вышла кривой. Никита не отводил взгляда.
— Поверь, — произнёс он тихо, но жёстко, глядя прямо в глаза, — ты не хочешь стать тем, кто снова разбудит в нём то, что он еле удерживает.
Повисла тишина. Бас глухо бил где-то под рёбрами, но даже он не заглушал напряжение между ними.
Ариэль отвёл глаза первым. Никита встал, поправил рубашку и коротко бросил:
— Оставь их. Если не ради него — то хотя бы ради себя.
Никита резко отставил стакан. Голос его был спокоен, но твёрд, как удар:
У барной стойки Олег, Инна и Сергей тоже поняли, что вечер подошёл к концу.
Олег, пожав плечами, кивнул в сторону тёмного угла:
— Думаю, нам пора. Надо их оставить наедине. Им есть о чём поговорить.
Инна согласно кивнула, взглядом проводя их:
— Да, ты прав.
Она подозвала бармена, оплатила счёт и, протягивая купюру, тихо добавила:
— Напомните Вике забрать подарки, ладно?
Олег и Инна обменялись понимающими улыбками, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Следом потянулись и остальные.
Клуб стих. Остался только глубокий бас и мерцание света, которое делало их угол почти отдельным миром.
Влад всё ещё держал Вику за руку, поглаживая её большим пальцем — неосознанно, будто проверяя, не растворится ли она. Он наклонился, чтобы его слова не утонули в музыке:
— Ты в порядке? Отдышалась?
Она кивнула, но глаза блестели. Алкоголь придал её голосу игривую, чуть растянутую мягкость. Она толкнула его плечом и хрипловато усмехнулась:
— Я так волновалась за тебя, Влад. Очень-очень.
Её губы тронула хитрая улыбка.
— Я видела, как ты обнимал ту девушку с первого испытания. Это было мило, — протянула она, глядя на него чуть снизу вверх.
Влад улыбнулся, в его глазах мелькнуло тёплое удивление.
— Эй… ты что, ревнуешь?
Вика покачала головой, волосы мягко упали на плечо.
— Нееет, — протянула она, почти шепотом. — Наоборот, это было трогательно…
Она вдруг посерьёзнела.
— Ты её поддерживал. Это было правильно. Просто… когда ты сказал: “Я недавно вешался... меня Вика снимала”… — её голос дрогнул. — Зачем ты это сказал, Влад? О ремне?
Он застыл. Улыбка погасла, глаза потемнели. В тусклом свете лампы лицо стало резче — голое, уязвимое, по-настоящему живое.
Эта фраза — случайная, когда-то сказанная на людях, — теперь, произнесённая её голосом, звучала как выстрел. Слишком близко. Слишком больно.
Он медленно убрал руку с её ладони. Музыка играла, но между ними воцарилась тишина — густая, вязкая, будто воздух стал тяжелее.
Он провёл пальцами по её щеке — осторожно, с тем дрожащим вниманием, которое бывает только у тех, кто боится потерять.
В его взгляде жила усталость, любовь и тревога — всё разом, без защиты, без игры.
— Вик, — голос сорвался на шёпот. — Ты видела ту девушку? Она стояла на грани. Если бы ты слышала, как она звала смерть… Я просто почувствовал её боль, сказал это… не со зла.
Он сжал челюсть, пытаясь удержать дрожь. — Не вспоминай. Я тогда был не собой. И если бы не ты — меня бы уже не было.
Вика моргнула, глаза блестели от вина и чего-то глубже.
— Не говори так, — выдохнула она. — Чёрт, у меня кружится голова… не смей так больше говорить.
Она потянулась к нему, провела пальцами по щеке, по подбородку. Её прикосновение жгло.
Влад закрыл глаза — внутри всё сжалось от усталости и желания, от того, как она смотрела на него.
Он вдохнул глубже, поднял взгляд.
— Ты даже не представляешь, — произнёс он глухо, — как страшно тебя потерять.
Эти слова прорвались сквозь всё — гордость, страх, остатки разума.
Она не ответила. Только тихо прижалась к нему, уткнулась лбом в его грудь.
— Я здесь, — сказала она едва слышно. — Не теряй.
Он обнял её крепко, до боли, будто пытаясь впитать в себя, запомнить дыхание, тепло, вкус.
Мир вокруг растворился — остались только они, их дыхание, бешеное сердце и то, что давно перестало быть просто любовью. Это было спасение. И гибель. Одновременно.
Вика, всё ещё прижавшись к нему, вдруг тихо рассмеялась. Сначала едва слышно, потом громче — искренне, до слёз.
— Помнишь того мужика около метро? — сквозь смех выдохнула она. — Ты же проклинал его поносом: «Да чтоб у тебя три дня понос был, а воду отключили!» — процитировала Вика, едва удерживаясь от нового приступа смеха. — Я тогда чуть не упала!
Влад невольно ухмыльнулся, хоть внутри всё ещё тлела страсть.
— Он заслужил, — буркнул он, глядя на неё. Уголки губ дрогнули в улыбке.
Вика закатила глаза, но уже не могла остановиться.
Он рассмеялся тоже, обнял её за талию, притянул к себе — так, что она чуть не потеряла равновесие.
— Не поверишь, — сказал он, — я помню, как ты психанула из-за того платья, которое распродали. Вышла из магазина, поскользнулась и — бах! — растянулась посреди улицы.
Он засмеялся, качая головой. — Ты всегда падаешь на ровном месте, потому что смотришь не под ноги, а в облака.
Вика смеялась до слёз, облокотившись на его плечо.
— Это талант! — фыркнула она. — Надо уметь так эффектно валиться! И тогда я ещё твою рубашку испортила, помнишь?
— А пирожки? — подхватила она, всё ещё смеясь. — Как мы делили их на двоих, а ты строил из себя гордого: «Я не голодный, ешь сама». А потом всё равно съел половину. Сука, они такие вкусные были!
Смех постепенно стих.
Влад смотрел на неё — глаза блестели уже не от веселья.
— Ты всегда делилась, — тихо сказал он. — Всегда давала мне больше. Думала обо мне сначала, потом о себе. Даже когда сама еле стояла.
Голос его был низким, хриплым, будто эти слова прожигали воздух между ними.
Вика замерла. Её дыхание сбилось, взгляд стал мягче.
Фраза Влада вошла под кожу — тёплым, тихим ударом.
Он наклонился ближе, почти касаясь её губ, и в его дыхании смешались смех, алкоголь и то самое чувство, от которого невозможно уйти.
— Вот видишь, — прошептал он, коснувшись её губ, — я не могу терпеть, когда ты смеёшься без меня.
Она улыбнулась — и позволила ему украсть этот смех поцелуем.
Во вкусе их дыхания было всё: вишневый терпкий и в тоже время сладкий шот, нежность, огонь.
И весь мир вокруг растворился — остались только они. Их руки, дыхание, тепло, и это странное чудо — любовь, которая держит на ногах, даже когда под ними нет земли.
Она улыбнулась — и позволила ему украсть свой смех поцелуем.
Сначала лёгким, почти невинным — просто касание губ, как тихое «спасибо» за все эти воспоминания.
Но этот поцелуй оказался живым, он потребовал большего. Он не закончился. Он стал глубже, требовательнее, горячее.
Смех исчез, растворившись в жадном, прерывистом дыхании. Между ними зазвучало первобытное, властное желание — то, что уже невозможно было остановить.
Влад провёл рукой по её спине, медленно скользя вверх — к шее, к волосам. Его пальцы не просто запутались в мягких прядях, они крепко притянули её ближе, запрокинув голову, чтобы взять больше.
Она ответила инстинктивно, без тени сомнения, — ладони впились в его грудь, почувствовали дикий, ускоренный стук сердца.
Дыхание стало рваным, обжигающим. Воздух сгущался между ними, насыщенный запахом кожи и возбуждения.
— Влад… — не просто выдохнула, а вырвала из себя она, и в этом звуке было всё: отчаянная просьба, капитуляция и бездонное желание.
Он посмотрел на неё — как хищник на добычу, долго, проникающе, будто видел впервые и хотел запомнить каждую дрожащую черточку.
Пальцем опалил её губы, провёл по горячей щеке, задержался у линии пульсирующей шеи.
— Я изнывал по тебе, — сказал он тихо, так, будто эти слова выжигали ему грудь.
Его голос был низким, тяжёлым, дрожащим от сдерживаемого напора, и от него по коже прошёл обжигающий ток.
Она потянулась к нему сама — в этот раз не как невинная игра, а как острая, невыносимая потребность.
Их губы снова встретились, но теперь в этом было пламя, которое требовало сжечь все мосты.
Поцелуй стал жадным, глубоким, с привкусом запрета. Его ладони властно скользнули вниз — к её талии, потом остановились, крепко сжимая бёдра. Он всем телом прижимал её к себе, чувствуя, как она дрожит в его руках.
Вика прогнулась, запрокинув голову, подставляя его губам шею, горячую ключицу, улавливая каждое голодное движение, каждый тяжёлый вздох.
Пальцы Вики вцепились в его рубашку, ткань угрожающе натянулась.
Мир вокруг будто растворился, превратился в тёмный, душный кокон, оставив только звук судорожного дыхания и бешеный, синхронный ритм сердец.
Он отстранился на миг, на секунду прервав пытку, заглянул ей в глаза. Зрачки были расширены, отражая его собственное безумие.
— Если я сейчас тебя не поцелую — я сожгу здесь всёк хуям, — прошептал он не обещание, а угрозу, и снова накрыл её губы, унося их обоих в нечто неостановимое.
Поцелуй стал глубже и бесстыднее. Его рука резко скользнула с её бедра, обхватила напряжённую поясницу, прижимая её ещё теснее, до полного слияния. Ответное тепло было оглушающим.
Вика запрокинула голову, её пальцы вцепились в его волосы. В приступе внезапной, неудержимой откровенности, смешанной с отчаянием, она выдохнула, словно бросая вызов всему миру:
—Аааах Влааад! — простонала она, — Я хочу тебя. Прямо сейчас.
Этот шёпот был горячим углём, опалившим его ухо. Влад замер на мгновение, его дыхание превратилось в рычание. Он вздёрнул её на руки, не разрывая поцелуя, и понёс куда-то прочь от растворившегося мира, туда, где их никто не сможет остановить.
Когда они, шатаясь от избытка чувств и ликёра, вывалились из клуба в обжигающую ночную прохладу, Вика рванула к водительской двери. Влад, в мгновение ока схватив её за локоть, резко притянул к себе.
— Ты что, с ума сошла?! — Его голос был низким и стальным, в нём не осталось и следа от недавней всепоглощающей страсти. — Дай мне ключи, немедленно.
Она запрокинула голову, и отчаянное, пьянящее хихиканье сорвалось с её губ. Её глаза, блестящие от вина и желания, встретились с его жёстким, контролирующим взглядом. На мгновение в её руках вспыхнуло упрямство, но она тут же обмякла, почувствовав его силу, и с дерзкой улыбкой, которая обещала новые грехи, бросила брелок ему в ладонь.
— Ладно, капитан. Но ты дорого за это заплатишь, — прошептала она, прикусывая нижнюю губу.
Он молча открыл ей пассажирскую дверь, и этот короткий, властный жест был куда горячее любого поцелуя.
Вика почти не глядя закинула пакеты с подарками на заднее сиденье. Алкоголь не просто не отпускал её сознание — он разогрел кровь, стёр границы и оставил после себя лишь чувство пьянящей, смелой, всепоглощающей лёгкости.
Влад придержал дверь, они все еще над чем-то хихикали... он помог ей аккуратно, почти бережно сесть на пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась, и этот резкий, окончательный звук отрезал их от всего мира. В салоне стало душновато и тесно, воздух будто искрился невысказанными словами и невыносимым предвкушением.
Двигатель тихо урчал, но они сидели неподвижно. Влад медленно выдохнул, его взгляд пробежался по её лицу — по припухшим, влажным губам, по глазам, в которых плясал дикий огонь от выпитого вина. Он не мог и не хотел отвести глаз.
Чернокнижник завёл машину, и они тронулись. Влад держал руль одной рукой, а вторая, неспешно, властно и обдуманно, потянулась к ней. Ничего не спрашивая, не глядя на неё, как будто это было фатально неизбежное действие, он нашёл её ногу. Его пальцы накрыли колено — и задержались. Это было тягучее обещание, медленная пытка. Секунда прошла, но Вика не отстранилась, лишь глубоко втянула воздух, и этот тихий, невидимый трепет был для него зелёным светом.
Его ладонь опустилась ниже, скользя по бедру. Жёсткий, уверенный, не терпящий возражений хват. Он сжал мягкую ткань платья, почувствовал жгучее тепло и податливость её тела. Сжатие было долгим, мучительным, как невысказанное, жестокое «Ты — моя». Влад медленно потянул ткань вверх, обнажая бедро полностью, открывая вид на сокровенное — то, что принадлежало только ему. Вика повиновалась, слегка раздвинув ноги под властью его руки. Молчаливая, жгучая, неуправляемая электрическая связь заполнила собой весь салон автомобиля.
Вика зажмурилась, прикусила губу. Она не могла пошевелиться, потому что вся её воля ушла в его ладонь. Всё её существо пылающим стоном откликнулось на это властное прикосновение. Под его ладонью жаром разливалось, прорывалось желание. Она была вся мокрая, дрожащая от внутреннего огня.
— Влад… — вырвалось у неё, и в этом звуке уже не было ни страха, ни просьбы. Была только пьяная, отчаянная, требующая покорность.
Он ещё раз опалил её бедро долгим взглядом. Его пальцы, твёрдые и умелые, нырнули в горячую, сладкую мглу. Сначала один палец, затем два, три… Движения были уверенными, ритмичными, ведущими её на край. Голос Вики перешёл на стон — низкий, прерывистый, полностью обнажающий её удовольствие. Она не могла это контролировать. И не хотела даже…
Он ускорил темп, и Вика запрокинула голову к подголовнику, сдаваясь этому безумию на скорости. Они ехали сквозь ночь, и каждое движение его пальцев внутри неё было опасным, невыносимым, кульминационным продолжением того поцелуя. Мир сжался до этого движения, до её прерывистого дыхания и до его торжествующей, хриплой улыбки в темноте.
Он только усиливал темп, двигаясь внутри неё всё быстрее и быстрее. Вика уже не сдерживала себя, её крик разрывал тишину салона:
— Влад! Да-а-а-а!
Он довел ее до предела, до взрывной, неистовой кульминации. Она обмякла, пытаясь перевести сбившийся, горячий дух. Его пальцы были абсолютно мокрые, блестящие в свете уличных фонарей.
Она сексуально обхватила его пальцы губами, медленно, не отрывая взгляда от его глаз, начала по одному их облизывать. Она смаковала их, пробуя на вкус саму себя, свою сладкую, абсолютную капитуляцию. Вика постанывала и мычала, её взгляд был затуманен и дик.
— Блядь, ты хочешь, шоб я сдох, не доехав? — голос Влада был хриплым, низким, с трудом сдерживающим рык.
Она резко, пьяно-соблазнительно нагнулась к нему.
— Череватый, это твоё творение… ты разбудил во мне эту шлюшку, — прошептала она, и в её голосе звучали вызов и гордость одновременно.
Влад улыбнулся своей дьявольской, всепоглощающей улыбкой, от которой у нее сжалось сердце.
— Детка, я... — Его глаза впились в ее, полные тёмной, древней силы. — Я не просто создал. Я выковал эту тебя для нас. Ты — моё абсолютное творение, Вика. Ни одна женщина не узнает ни одного моего демона так, как знаешь ты. И ни один мужчина не будет знать тебя так, как я. Ты вся — моё! Без остатка.
Вика передернула плечами, отзываясь на его властный приказ.
— Тогда пристегнись, Череватый. И закрой глаза Анатолию, — её голос стал низким и бархатным, полным обещания.
Она медленно нагнулась вниз. Её рука решительно потянулась к ширинке его брюк. Власть перешла в её руки, и Влад с наслаждением позволил ей это.
— Ого, ведьма взяла инициативу… — усмехнулся Толик. — Смотри, Влад, сейчас твоя душа вылетит не через рот, а ниже—послышался шипение где-то сзади...
— Главное, не вздумай читать молитву, когда она начнёт чудеса творить, — язвительно подсказал демон.
Виктория медленно, растягивая удовольствие и сознательно дразня его, распахнула ширинку. Её пальцы, нежные, но убийственно уверенные, освободили его член от ткани.
Влад вцепился в руль, его суставы побелели, как кость. Он судорожно сглотнул, едва контролируя управление. Обжигающий, невыносимый жар хлынул в его кровь, сжигая остатки разума.
— Бля-а-адь… не… останавливайся, — прорычал он уже не просьбу, а глухой, животный приказ, его голос с трудом пробивался сквозь сжатое, пересохшее горло.
Вика торжествующе, победоносно улыбнулась в полумраке салона. Она нежно и властно взяла горячую, налитую тёмной тяжестью головку в рот. Тепло её рта было шоком, сладкой болью. Её другая рука обхватила стержень, начав медленно, а затем всё быстрее двигаться вверх и вниз, задавая опасный, требовательный ритм.
Этот акт абсолютного доминирования в тесном пространстве машины, на скорости, окончательно сорвал с Влада все покровы контроля. Он закрыл глаза, запрокинув голову, резко, судорожно вдыхая воздух, которого внезапно стало катастрофически мало.
— Ведьма… с-сука… — выдохнул он, и этот стон был самым сильным признанием, самой сладкой пыткой и самой громкой мольбой.
Она услышала его, и этот звук стал её топливом. Вика усилила напор, стала жаднее, глубже, заставляя его стонать сквозь стиснутые, дрожащие зубы. Его рубашка намокла от пота, вены на шее вздулись. Каждое движение было обещанием полного разрушения, вызовом его воле и абсолютной, пьяной властью, которую она взяла и не собиралась отдавать, пока он не взорвется.
Машина неслась сквозь ночь, а внутри салона напряжение достигло критической точки, балансируя на самой грани пропасти. Влад изогнулся, но его правая рука не оторвалась от руля. Он издал долгий, гортанный, рвущийся наружу стон, полный наслаждения и ярости.
— Скорее… малыш, скорее! — прохрипел он, потеряв всякий стыд и контроль.
Вика услышала его и усилила напор, становясь жадной и глубокой. Он вцепился в руль, теряя зрение от накатившей волны. Его тело напряглось, выгнувшись, а затем дрогнуло в мощном, сокрушительном спазме.
Он излился, выдохнув вместе с последним стоном её имя. Горячая, толчкообразная волна захлестнула её, абсолютно заполняя. Он откинулся на сиденье, тяжело дыша, позволив удовольствию пройти по каждой вене.
Вика остановилась, чувствуя жар, триумф и полный хаос. Она медленно проглотила, подняла глаза, и в этом взгляде было всё: победа, смирение и безумная, пьяная преданность.
Толик завороженно следил за этими дмумя:
— Вот это я понимаю, женщина. Я бы за такой взгляд и огонь в глазах… даже с Череватым подрался. — Он покачал головой, — Жаром от тебя прёт, Вика.
Машина резко остановилась у подъезда. Они ворвались в съемную квартиру Влада, словно два сгустка пламени, не давая себе ни секунды на передышку.
Влад горел. Его жар был физически осязаем, и он обжигал Вику. Он с силой, с животной, невыносимой страстью сжал её грудь, ладонью, полной напряжения, затем второй рукой – бедро. Рычание вырвалось из его груди — глухое, низкое, предупреждающее.
Он вцепился зубами в край её платья, резко, со стоном, стягивая ткань вниз, словно она была врагом. Вика подняла руки, помогая ему освободить её. Ткань порвалась по шву....
В следующее мгновение она стояла перед ним голая, дрожащая от холода и возбуждения, освещенная тусклым светом из коридора.
Его глаза горели в полумраке, оценивая, владея, требуя. Он не смог оторвать рук, резко подхватил её, прижимая к себе. Парень нёс её на руках, пожирая её губы, шею поцелуем, сжимая бёдра и чувствуя каждую линию её тела.
В спальне не было лишних движений. Одним резким рывком Влад сорвал с себя штаны, затем рубашку. Он навис над ней совершенно голый — непоколебимая скала, наконец лишившаяся своей защиты.
Мужчина, который так долго прятал свою любовь, который всё время старался казаться железным и неуязвимым, сейчас был обнажён и уязвим перед этой хрупкой девушкой. Она была не просто его желанием — она была его жизнью, его смыслом, его самым сильным заклинанием. В этом полумраке, стоя перед ней, он впервые позволил себе чувствовать: безумную нежность, отчаянный страх потерять и всепоглощающую, древнюю потребность владеть ею. Она была его тихой гаванью и его персональным адом.
Он упал на колени перед ложем, раздвинул ей ноги. Его голова медленно опустилась, и он с жаром губами примкнул к её лону. Это был акт поклонения, а не просто желание.
Вика прогнулась, изогнулась на кровати. Её стон, громкий и чистый, был абсолютным согласием. Он ласкал её, неистово, жадно, теребя языком налитый клитор...Его пальцы — горячие и умелые — проникли в её горячую, влажную плоть, 2,3,4 пальца...исследуя её, готовя к приёму.
Она кричала его имя — требовательно, надрывно. Вика запрокинула голову, вцепившись в простыни, когда его прикосновения стали глубже и требовательнее.
Она кричала его имя — требовательно, надрывно, на грани потери голоса. Его язык, его пальцы — всё слилось в один неистовый, доводящий до исступления ритм.
Внезапно, Вику пронзило током. Мощная, неконтролируемая волна прокатилась по её телу, выбив из неё последний стон, вырываясь мощной струёй прозрачной жидкости.... Она изогнулась, словно под действием внезапного разряда, и её тело содрогнулось в конвульсиях абсолютного, чистого экстаза.
Она замерла, тяжело и судорожно дыша, полностью обессиленная и сияющая. Влад поднял голову, его глаза горели триумфом и властью. Он видел, что окончательно сломил её волю, доведя до пика, который она никогда не забудет. Её тело было мокрым, её дух — в его руках.
Когда Влад встал, его глаза горели тёмным, древним огнем. Он навис над ней, последний раз посмотрел ей в глаза, словно спрашивая разрешения — или просто ставя перед фактом.
Их тела, наконец, соединились. Это был не просто секс — это было столкновение двух стихий. Жесткий, первобытный, яростный. Он брал её с силой, с рычанием, вколачивая в матрас всю свою долго сдерживаемую страсть. Вика отвечала ему, впиваясь ногтями в его спину, оставляя горящие полосы. Её стоны слились с его хриплым дыханием в единый, непристойный гимн. Он шептал ей властные, откровенные слова на ухо, усиливая темп, доводя её до грани, используя всю свою мощь и весь свой гнев, накопленный за время разлуки.
лад резким, властным движением перевернул её в позу— раком, фиксируя своё полное доминирование. Он грубо, но страстно потянул её за волосы назад, запрокидывая голову, чтобы видеть отпечаток дикого, неконтролируемого удовольствия и абсолютного подчинения на её лице.
Её тело выгнулось в ответ на его жёсткое, требовательное касание. Он ввёл в неё часть себя, наращивая темп и доводя её до грани, где боль сливалась с экстазом. Вика кричала в конвульсиях, а Влад ловил кайф, наслаждаясь её полной потерей контроля. Её громкий, рвущийся стон стал сигналом.
Он вёл, она следовала, полностью отдаваясь его напору. Они двигались на пределе, на опасной грани боли и невыносимого, всепоглощающего удовольствия. Его ритм стал жёстче, глубже, словно он вбивал в неё всю свою неукротимую волю и накопившийся гнев. Каждый толчок был ударом грома, выжигающим все сомнения, стирающим их прошлое и создающим их будущее.
Она стонала, он рычал. Их тела слились в единый, мокрый, горячий механизм, где не было ни времени, ни пространства, а только этот бешеный, безжалостный, но жизненно необходимый ритм.
Вика вцепилась в тёмную простыню, сжимая её в кулаках, утопая в последнем, оглушительном приливе удовольствия. Её тело выгнулось в ответ на последние, финальные толчки Влада.
Он издал глубокий, рвущийся из души рык и кончил прямо в неё, изливаясь до последней, дрожащей капли.
Влад рухнул на её хрупкое тело, тяжёлый, мокрый и обессиленный, но абсолютно счастливый. Он прижался горячими губами к её мокрой от пота спине, вдыхая её запах и целуя нежно, как самое драгоценное сокровище.
Всё, что было между ними — прошлое, страхи, контроль, — растворилось. Они сгорели дотла, чтобы возродиться в этот момент, абсолютно принадлежа друг другу. Остались только двое: Чернокнижник и его Ведьма, в тишине и жаре после битвы.
Влад медленно перевернулся, с трудом отрываясь от её тела, но не отпуская её. Он притянул Вику к себе, обнимая сзади, укрывая её своим жаром и тяжестью.
Девушка мгновенно прижалась к его груди, подставляя спину под его горячее дыхание. Дыхание, которое ещё минуту назад было рычанием, теперь стало ровным и ласковым шепотом.
Вика почувствовала его сердце — оно всё ещё билось тяжело и гулко, но уже спокойнее, возвращаясь из безумной гонки.
Он осторожно провёл ладонью по её животу, спускаясь ниже, и оставил её на её бедре. Это прикосновение было уже не властным, а защитным.
— Моя, — прошептал он, утыкаясь носом в её волосы. В этом слове не было ни грамма требования, только глубокое, нежное, окончательное признание.
Вика повернула голову, чтобы увидеть его лицо. В тусклом свете его обычно жёсткие черты смягчились, он выглядел измождённым и невероятно красивым.
— Твоя, — ответила она, касаясь его губ самым лёгким поцелуем — обещанием, а не страстью.
Они лежали в этом молчании и изнеможении, кожа к коже, чувствуя каждое биение, каждый вдох. Стены между ними рухнули, и их связь была теперь такой же реальной и тёплой, как их соприкасающиеся тела. В эту минуту не было ни Чернокнижника, ни Ведьмы — были только Влад и Вика, абсолютно уставшие, абсолютно голые и абсолютно, до боли, родные.
Влад лениво поцеловал её в затылок, прижимая к себе.
— Пойдём в душ, — прошептал он хрипло, поднимаясь с неё. — Иначе мы так и присохнем к этой простыне. И соседи решат, что я тебя всё-таки съел.
Они медленно поднялись. В душе не было той ярости и спешки. Они стояли под горячими струями, заботливо помогая друг другу смыть пот. Тихое, бережное прикосновение мочалки к коже было сладким контрастом. Он нежно, почти благоговейно поцеловал её в мокрую макушку.
Когда они вернулись в спальню, Влад выдал ей свою белую, мягкую футболку. — Держи, ведьма. Это мой самый боевой трофей, — хмыкнул он. Она опустилась до середины бедра, пахла его парфюмом и теплом, и казалась идеальной защитой.
Они рухнули на свежую, перестеленную простыню. Влад обнял её, перекинув тяжёлую, но бережную ногу через её бёдра. Он уткнулся носом в её волосы, вдыхая аромат шампуня, смешавшийся с запахом её кожи.
Вика мгновенно устроилась в его объятиях, уходя в царство Морфея быстрее, чем он успел перевести дух. Её рука расслабленно легла ему на грудь...
Влад не спал. Он долго, жадно рассматривал её лицо в тусклом свете. Родные, любимые черты — припухшие губы, изогнутые ресницы, след его поцелуев на шее. Он медленно, кончиком пальца, очертил линию её подбородка.
— Спи, — пробормотал он, и в его голосе была вся нежность, которую он прятал последние недели. — С днём рождения, моя маленькая, невероятная девочка.
В этом тихом полумраке, под защитой его футболки и его объятий, Вика спала, а Влад, наконец-то, нашёл свой покой.
Утро встретило Вику тихим осознанием. Она осторожно, как будто боясь разбудить саму судьбу, высвободилась из сильных, но ослабевших объятий Влада. В его объятиях было так тепло и надёжно, что ей захотелось навсегда остаться в этом сне.
Мягкая, слишком большая футболка с мерчем Влада Череватого, который она сама придумала тем утром в квартире покойной бабушки Зины, была единственной вещью на ней. Утро в съемной квартире было тихим и наполненным горько-сладким запахом ночной страсти.
Ведьма тихонько вышла из спальни и застыла...В коридоре улики уже не казались просто хаосом. Они были чёткой, безжалостной сценой. Красное платье, распоротое по шву — не небрежно, а резко, словно отчаяние. Лифчик, брошенный почти у порога, и трусы. Она помнила. Помнила не всё, но достаточно, чтобы сердце сжалось от физической боли. Это произошло. И она была не просто пьяна, она была... безумна.
Перейдя в гостиную. Там медленно горел камин, отбрасывая мерцающие, живые тени. На каминной полке стояло целое собрание их жизни. Виктория провела взглядом по фотографиям: вот она с его мамой, вот они с Катей, и множество их совместных фото с Владом, от самых старых до недавних.
Вика медленно, почти болезненно, рассматривала каждое фото. Все они были свидетельством той любви, которую она пыталась забыть. Ком к горлу подступил, и она не сдержала слёз. Скупая, горячая слеза скатилась по щеке, прежде чем она спешно вытерла её. Ей нельзя было плакать, ей нужно было уходить.
Она вернулась в спальню, к прикроватной тумбе.
На ней, рядом с недопитым стаканом воды, стояла рамка: их старая фотография из Питера, где они оба были в снегу. На фото Вика заливисто смеялась со снегом на голове, а Влад кусал её ухо, которое выглядывало из-под шапки. Рядом — книга Сергея Есенина. Та самая, что когда-то он читал ей, пытаясь завоевать её сердце.
Вика дрожащей от смешанных чувств рукой взяла книгу. Она почти знала, на какой странице будет закладка. Поэма "Чёрный человек". Он читал её всегда, когда в нём просыпались демоны.
Она мгновенно почувствовала укол ужаса — не от боли, а от узнавания. Всё вокруг, каждый уголок этой спальни, напоминал о той невероятной, но обречённой любви, и о том, какую цену она заплатила за каждое его прикосновение.
Вика резко повернулась. Влад лежал, разбросав сильные руки по подушке, в глубоком, безмятежном сне. Его лицо было спокойным, почти нежным. Таким он не позволял себе быть наяву, и именно эта нежность рвала ей душу.
"Боже, я его люблю! Я его до сих пор безумно люблю! Но какой же чудовищный самообман! Зачем я приехала?" — мысль обожгла её. Она поняла, что совершила фатальную ошибку. Стоило ей увидеть его уязвимость, стоило им слиться в безумии, и она снова, бесповоротно привязана к тому, кто может её уничтожить.
Вика на цыпочках подошла к краю кровати. Её сердце колотилось тяжело, отсчитывая последние, драгоценные секунды рядом с ним. Она опустилась на колени и наклонилась к самому его уху.
— Ты — лучшее, что со мной случалось, Влад, и самое страшное, — прошептала она, и голос её дрогнул от сдерживаемых слёз и любви, — Если я останусь, ты ведь снова, неизбежно, разобьёшь мне сердце. А я… я клянусь, я просто не переживу это ещё раз. Я не выдержу, если ты снова оттолкнёшь.
Она встала, наспех накинув на себя пальто... Один последний, полный боли и нежности взгляд на его спящее лицо.
Вика выскользнула из квартиры, оставив за собой не только тишину и распахнутую книгу, но и обрывок своей души, который остался лежать рядом с ним на подушке.