9.
Говорю, что убегу, но, кажется, я опять иду ко дну.
______________________________
Дневник Карины.
Седьмое октября.
Время 8:50.
Дождь. Пальцы дрожат, блокнот пахнет кофе и дымом от сигарет.
Я должна была сказать это вслух. Не сказала. Боюсь, что если произнесу - всё развалится окончательно. Поэтому вываливаю это сюда. На бумаге хотя бы нет лиц, которые отворачивают глаза, есть только чернила, которые не лгут.
Я боюсь, что я - не человек, блять. Я боюсь, что из меня сделали набор реакций: страх - значит очередная таблетка. Обрывок сна - снова страх. Я боюсь просыпаться и слышать в голове тот же хриплый голос отца, запах перегара, стук бутылок по столу. Боюсь, что память - это не враг, а смертный приговор, который они подписали за меня.
Я боюсь своих рук. Они помнят, как делить порошок на равные полоски, как прятать следы от папиных ударов. Я боюсь, что однажды проснусь и не вспомню, где та девочка, которая когда-то смеялась. Может, её уже нет. Быть может, её разломали на части и куда-то выбросили.
Иногда мне кажется, что я смотрю на себя со стороны - на какую-то лохматую куклу, грязную, с покосившимися глазами. И эта кукла моргает не в такт, рефлексирует, как робот, и внутри нет места для жизни. Я слышу в голове голоса, они тихие, и хохочут, и шепчут: «Сделай ещё одну - и всё будет не так больно». Я слышу их и ненавижу и боюсь. Боюсь, что однажды послушаю.
Истерики - это как шторм: в них я теряю воздух, тону в звуке, кричу так, что голос рвётся, но никто не приходит, все уходят, потому что с ними страшно. После - пустота. Руки трясутся, желудок сжался, и я понимаю: я осталась одна с собственным адом.
Я вижу тени. Они висят в углах, шевелятся, считают меня. Иногда они принимают облик матери, иногда - отца, иногда - людей, которых я не знала. Галлюцинации? Может. А может, это память, вылезшая наружу, чтобы съесть последние остатки. Иногда мне кажется, что стены дышат, что пыль шепчет имена тех, кому я должна была что-то сказать. Но я не успела. Никогда не успевала.
Я боюсь просить помощи. Боюсь, что скажут: «Сама виновата», или дадут красивые слова, а потом уйдут. Боюсь, что мне скажут лечиться, и я пойму: лечить меня некому. Боюсь, что психика треснула навсегда, и это трещина не залечится. Боюсь, что любой свет - это ловушка, что любая рука, протянутая ко мне, однажды отдернется.
Иногда я думаю: «Лучше бы меня не было». Это звучит как преступление, но это ведь правда. Я боюсь этого признать даже самой себе. Я боюсь услышать свой голос, потому что он звучит как предатель. Но я пишу, и это тоже ужасно, потому что я чувствую, как строки дрожат, как в них утекает последняя надежда.
Я боюсь надежды. Она обманчива, как таблетка, которые в первый раз вернули мне тепло. Но я всё ещё мечтаю, хоть и стыдно признавать. Мечтаю о том «прекрасном далеко», о том, чтобы выйти из этого дерьма и вдохнуть чистый воздух. Мечтаю, чтобы у меня не дрожал голос, когда я говорю «мама», и чтобы это слово не было приговором.
Я боюсь, что никогда не стану самой собой. Боюсь, что психические атаки, паника и ночные видения оставят меня с дырой, через которую всё вытекает. Я боюсь, что в один день не проснусь вовсе и это не будет трагедия, это будет наконец тишина. Но и этого я боюсь, потому что как можно знать, что это конец, если ты даже не уверен в своей правоте?
Блять, я устала, черт возьми. Я устала притворяться, что всё контролирую. Я устала от боли в груди, от тошноты после дозы, от того, что каждый рассвет приносит только новую массу невыносимого. Но я пишу - значит, где-то в этой дряни ещё есть кусочек, который цепляется за жизнь. Малюсенький кусочек, как искра в гнилом мире.
Я не прошу пощады. Я прошу хоть одного человека, который не отвернётся, когда мне станет хуже. Я прошу у себя силы признать: мне нужна помощь. Слишком страшно говорить это вслух, потому что слово «помоги» звучит в моей голове как признание поражения. Но если это поражение - то пускай будет. Я больше не хочу жить в постоянном ожидании удара.
Пусть эта страница будет тем местом, где я сбрасываю всё. Пусть бумага съест мой стыд, пока у меня нет сил, есть только жизнь.
Конец записи. Рука дрожит. Дождь всё так же бьёт по стеклу. Я всё ещё здесь. И это уже что-то.
Хотела бы я сказать, что ночь была спокойной, но это ни хрена не так. Меня снова мучали кошмары. Я снова и снова, видела пьяные глаза отца, которые краснели от злости, когда он смотрел на меня. Это даже на словах передать нельзя. Этот страх, что поглощает тебя каждый раз, когда ты видишь причину, этого страха. Будь это простой сон, прогулка в парке или вечеринка у друзей. Мозг может выдать лютую хрень и ты даже не поймешь, как сожмешься от страха где-то в углу, а все будут тыкать в тебя пальцем.
И вот, я проснулась в холодном поту, схватила блокнот и начала писать, рисовать, снова писать и снова рисовать. Я не переставала, пока мне не стало легче. Кай положил голову мне на колени и не отходил от меня, все это время. Я думала, что сойду с ума. Хотя, я уже сошла. С каждым днем, все сильней и сильней. Это не просто травмы детства. Это что-то иное. Черное. Удушающее. Смертельное. И уже даже сигареты не помогают. Радует одно - сегодня сеанс с Кирой. Конечно, до него еще долго, но он сегодня и он будет. Я поговорю с ней, её глаза меня успокоят. Возможно, она снова меня обнимет и будет тихо говорить, что она рядом и обязательно поможет мне. Наверно, это звучит смешно, но мне хорошо в компании именно этого человека. Она помогает мне как никто другой. Находит нужные слова, чтобы помочь справиться с очередным срывом. Мои приступы находят слабость во мне, но между приступами, она мое лекарство.
Сейчас же, я наконец выбралась с постели и сразу пошла на кухню. За утро я выпила слишком много кофе, но мне нужно еще. И, конечно, очередная порция никотина. Пока чайник грелся, я открыла окно и поежилась. Дождь прекратился, но холод и сырость никуда не делись. На улице было тихо, так хорошо, словно все наконец сдохли.
Я пускала клубы дыма и старалась не думать о своей жизни, хотя это чертовски сложно. И вот, только паутина мыслей начала формироваться, как чайник закипел, а в комнате раздался грохот. Я потушила сигарету и пошла на шум. Картина маслом, блять. Кай сидит с виноватым видом, рядом со стеллажом, с которого он умудрился уронить снежный шар. Благо, он не разбился.
—Кай, если я скажу, что ты придурок, ты уже не удивишься? – хмыкнула я, скрещивая руки на груди. – Окей, ты чертов придурок, шерстяной придурок.
Секунда и ни следа не осталось, от его виноватого вида. Он потянулся и королевской походкой, ушел на кухню. Корма там не было. Он еще не гулял, чтобы набивать свое брюхо. И пока я поднимала шар, услышала, как он стучит миской. Вернувшись на кухню, я застала его с миской в зубах. Закатив глаза, я поменяла ему воду и стала делать себе кофе. Немного сахара, молока и фисташковой пасты, в сам кофе. Да, это странно, но мне похуй. Мне вкусно. Я люблю фисташку.
Заправив себя очередной порцией кофе, я оделась и мы с Каем пошли гулять. Выходили мы ненадолго, все же, на улице слишком мокро и грязно. Не очень мне хотелось, мыть его целиком.
После прогулки, я помыла ему лапы и стала приводить в порядок себя. Сходила в душ, привела волосы в человеческий вид и стала выбирать то, что надену. Погода холодная, но я поеду на такси. Поэтому мой выбор пал на синие джинсы, белую майку и белый свитер. Собрав сумку, я уже хотела вызывать такси, как заметила очень неприятную картину.
—Кай, сукин ты сын! – закричала я, наблюдая за тем, как его вода и корм украшают пол моей кухни.
Я разозлилась. Мне хотелось убить, этого засранца, но вместо этого я все убрала и оставила его без еды. Налила лишь воду и наконец покинула квартиру. Вызвала такси и поехала к Кире. Казалось бы, дальше все будет хорошо, но не тут то было. Когда я выходила с машины - уронила телефон. Когда поднимала телефон - заляпала свою кожанку. Когда пыталась оттереть кожанку - врезалась в какого-то человека. Я не удосужилась извинится, лишь фыркнула себе под нос и пошла в офис. Поскользнулась, чуть не упала. Выругалась отборным матом.
Грёбанный день. Блять.