twenty-second part
«Жизнь не намеревалась создать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место только в музее»
Э. М. Ремарк «Триумфальная арка»
Дэни ухаживал как джентльмен из старых фильмов. Он приносил цветы без повода, водил в рестораны, где я впервые в жизни ела улиток, и слушал мои сбивчивые рассказы о работе в бутике Иветт с таким вниманием, будто это была самая увлекательная история на свете. С ним было легко. Безопасно. И в этом была главная ловушка.
Я понемногу раскрывалась, как бутон. Смеялась его шуткам, позволяла себе расслабиться за бокалом вина. Но всегда, всегда существовала стена. Когда он спрашивал о моей семье, я говорила, что они погибли, и быстро меняла тему. Когда речь заходила о жизни до Парижа, я придумывала скучную историю о работе в нью-йоркском офисе. Ложь выстраивалась в целую крепость, и я была ее единственной узницей. Я знала, что я никогда не смогу быть по-настоящему честной. Ни с ним, ни с кем бы то ни было. Прошлое было не шрамом, а частью скелета, и вытащить его означало развалиться на части.
И тогда я нашла Ракель.
Это была судьба, притворяющаяся нелепой случайностью. Ливень. Я бежала по мостовой, прижимая к груди пакет с только что купленным платьем для очередной съемки. Из книжного магазина напротив вылетела девушка, вся в кудряшках, с багетом под мышкой и огромным зонтом-тростью. Мы столкнулись. Благодаря зонту и багету это было больше похоже на падение домино.
— Ой! Простите! ¡Lo siento mucho! (Мне очень жаль!) — ее голос был стремительным и мелодичным.
Мы поднимались с мокрого тротуара, и я не могла не рассмеяться. Она — тоже. Ее звали Ракель Алварес. Двадцать лет, приехала из Барселоны изучать искусство. Она была... простой. В том смысле, что в ее глазах не было скрытых мотивов, сложных травм или тяжёлого багажа. Она была как вспышка солнечного света в пасмурный день. Гиперактивная, непосредственная и невероятно живая.
Мы стояли под ее огромным зонтом, промокшие до нитки, и болтали. Английский спасал нас обоих. Она говорила с диким испанским акцентом, жестикулировала так, что чуть не сбивала с ног прохожих, и за полчаса рассказала мне всю свою жизнь, о семье, о тоске по морю, о глупом парне из университета.
Она напоминала мне Нессу. Той же легкостю, с какой шла по жизни. Но Несса была спокойным ручьем, а Ракель — бурной горной рекой. И эта ее гиперактивность меня завораживала. Она тащила меня бегать по лужам у Эйфелевой башни, кричала что-то на испанском от восторга и покупала нам по круассану, хотя дождь превращал их в липкую массу.
— Знаешь, — сказала она вдруг, облизывая пальцы, — я тебя узнала. Ты была на том билборде, рядом с метро. Ты модель!
Я засмущалась, почувствовав, как кровь приливает к щекам. Для Дэни и его мира я была «лицом». Для Ракель я была девушкой с билборда, с которой она случайно столкнулась в дождь. И это второе казалось куда ценнее.
С ней я могла быть просто Дженнифер. Не идеальной, не загадочной, не скрывающей ужасное прошлое. Просто девушкой, которая смеется в дождь и не знает, что сказать, когда ее узнают. И в этом была своя, особая честность. Я не могла рассказать ей правду, но с ней мне и не нужно было лгать. Я могла просто молчать и слушать, как она несет свой бесконечный, жизнеутверждающий вздор, и чувствовать, что я — часть этой нормальной, солнечной жизни, даже под парижским дождём.
***
Спустя пару недель, мне попалась Нью-Йоркская статья о раскрытии подпольного клуба.
««Легион» рухнул. Дьюваля и верхушку взяли с поличным. Гриффена Джонсона осудили по целому букету статей — мошенничество, создание преступного сообщества, доведение до самоубийства двух пациентов и убийство собственных родителей. Светит пожизненное. Справедливость восторжествовала.»
Я сидела в своей комнате и перечитывала эти строки снова и снова, ожидая, что почувствую триумф, облегчение, может, даже жалость. Но пришло лишь тихое, безразличное спокойствие. Он больше не был демоном из моих кошмаров. Он был просто человеком в тюремной камере. Его власть над моим прошлым испарилась вместе с клубом «Легион». Я была свободна. По-настоящему. И этот вкус свободы был слаще любой мести.
Позже, за бокалом вина с Иветт, я спросила ее, не удивлена ли она. Она лишь мудро улыбнулась: «Вселенная всегда наводит порядок, моя девочка. Просто иногда ей требуется наше терпение».
***
Тетя Изабелла, листая свежий номер журнала за чашкой утреннего кофе, вдруг выронила ложку. Она уставилась на обложку. На ней была девушка в платье цвета ночи, ее темные волосы развевались на ветру, а зеленые глаза смотрели на мир с вызовом и уверенностью, которых Изабелла никогда не видела в глазах своей племянницы.
«Фрогги?» — прошептала она, проводя пальцем по глянцевой бумаге.
Имя модели указано не было. Просто лицо. Невероятно красивое, зрелое, сильное. И до безумыдия похожее. Сомнения грызли ее изнутри. Это могла быть просто двойник, игра света, ее измученное тоской воображение. Но сердце, глупое, надеющееся сердце, отказывалось верить в совпадение. Она не стала никому звонить, не бросилась в полицию. Она просто оставила журнал открытым на той странице и смотрела на него весь день, и впервые за долгие месяцы в ее душе поселилась не боль, а тихая, почти нерешительная надежда.
***
Винни, поднимая бокал с виски в моем кабинете, хитро ухмыльнулся:
— Ничего не имеешь против, что «Легион» так внезапно прикрыли? Случайность, конечно. Удивительное совпадение.
Я молча смотрел на огни города. Я не отвечал. Я не отдавал прямого приказа. Но я знал, что достаточно было пары анонимных пакетов документов, «случайно» попавших в руки прокуратуры, пары намеков в нужных ушах о том, где искать доказательства. Я не сделал этого ради нее. Я сделал это для себя. Чтобы стереть последнее напоминание о том, как я чуть не потерял контроль. Чтобы закрыть гештальт.
Но когда Винни ушел, я достал из ящика стола тот самый, истрепанный глянцевый разворот. Я посмотрел на знакомые глаза, на гордый подбородок, на новую жизнь, в которой мне не было места.
— Поздравляю, Хантер, — тихо прошептал я в тишину кабинета. — Кажется, ты победила.
***
Мне исполнилось двадцать. Мы отметили это в шумном парижском баре – я, Ракель, Дэни, Марко и наша новая, стремительно растущая компания друзей. Я задула свечу на торте, загадав желание, и поймала себя на мысли, что у меня есть все, о чем я когда-то могла мечтать. И даже больше.
Моя карьера набрала обороты. Из «перспективной новинки» я превратилась в востребованную модель для смелых, авангардных проектов. Моя внешность теперь мелькало не только в каталогах, но и в уличной рекламе, на страницах глянца. История «звезды, открытой в бутике» стала моим фирменным мифом, и я научилась рассказывать ее с легкой, отрепетированной улыбкой.
С Дэни у нас закрутился роман. Он был идеальным спутником. Внимательный, стильный, понимающий нюансы моего мира. Наши совместные фото в светской хронике вызывали волну обсуждений, подогревая интерес ко мне. Я ценила его, мне было с ним легко и комфортно. Но где-то глубоко внутри я понимала – это пока. Пока мне не хотелось большего. Пока мне было достаточно наших свиданий, поцелуев на прощание и его стабильного присутствия в моей жизни. Никаких разговоров о переезде, общем будущем.
Поэтому я сняла просторную светлую квартиру с Ракель. Наша жизнь с испанской непоседой напоминала вечный праздник. Ее гиперактивность и моя новая слава создавали гремучую смесь из незапланированных вечеринок, спонтанных поездок и бессонных ночей за разговорами. С ней я могла быть собой, а не моделью Дженнифер, не девушкой Дэни, а просто той, кто я есть. Она была моим якорем в этом безумном новом мире.
Однажды вечером, разбирая почту, я нашла конверт без обратного адреса. Внутри лежала старая, потрепанная фотография. На ней была я – Мэгги Хантер, лет шестнадцати, с синяками под глазами и фальшивой улыбкой. На обороте кто-то вывел чернилами всего одно слово: «Привет».
Лед пробежал по спине. Я сидела на полу своей прекрасной парижской квартиры, сжимая в руках снимок из прошлой жизни, и понимала, что кто-то знает. Кто-то помнит. И моя новая, идеальная реальность оказалась такой же хрупкой, как глянцевая обложка журнала.