twenty-forth part
«Старая любовь не умирает. Она может вздремнуть, взять отгул, временно затаиться в памяти, но окончательно она не уходит никогда. Часто она возвращается и пронзает насквозь»
Дмитрий Емец «Таня Гроттер и ботинки кентавра»
***
Что-то творится с Джен. Я это вижу. Нет, мне не нужно быть психологом, как тот ее урод Грифф, чтобы это понять. Достаточно видеть, как она замирает посреди разговора, глядя в одну точку, или как ее улыбка становится натянутой, словно маска. После той ночи, когда я нашла ее в ванной, заплаканную и дрожащую, между нами что-то изменилось. Стало... прочнее. Теперь я знаю ее призраков по именам. И они меня бесят.
Я не ревную к этой Эмили. Боже правый, нет! Наоборот. После того, как Джен рассказала мне все, я чуть ли не молилась, чтобы в ее жизни появился кто-то нормальный. И Эмили... она и есть эта нормальность. На съемочной площадке они с Джен выглядят как идеальный дуэт: солнечная Камиль и загадочная Софи. Они болтают за обедом, Эмили смеется её шуткам, и я вижу, как Джен понемногу расслабляется в ее обществе. Это хорошо. Джен нужны такие люди — легкие, без тёмного багажа.
Но я – не Эмили. Я не легкая. Я – гиперактивная испанская катастрофа, которая вечно все задевает и разбивает. Но я также и клей. Когда у Иветт случилась беда с бутиком, Джен позвонила мне.
Не Дэни, не агенту, а мне. И мы вместе носились по городу, пытаясь что-то придумать. Я таскала коробки, звонила своему профессору, чтобы узнать о юридических консультациях, а Джен... Джен просто стояла и смотрела на эту бумагу, и в ее глазах был такой ужас, будто мир снова рушится. В тот момент я поняла: я нужна ей не для вечеринок и смеха. Я нужна, чтобы быть якорем. Чтобы, когда ее накрывает паника, она могла ухватиться за мою сумасшедшую, неугомонную энергию и не утонуть.
А потом появился ОН. Пэйтон Мурмаер. Вошел в бутик, как хозяин мира, и за один звонок решил проблему, над которой мы бились весь день. И я видела, как изменилось лицо Джен. Не облегчение. Нет. Что-то гораздо более сложное и опасное. Страх. Гнев. И... признание.
Вечером она вернулась домой с Дэни. Она пыталась казаться уставшей от съемок, но я знаю эту дрожь. Это дрожь человека, который только что подошел к краю пропасти и посмотрел вниз. Дэни был мил и заботлив, но он смотрел на нее и не видел ничего. А я видела все.
Когда он ушел, я не стала ее расспрашивать. Я просто села рядом на диван, вжалась в нее плечом и включила какой-то дурацкий испанский сериал. Мы просидели так молча почти час.
— Он помог Иветт, — вдруг сказала брюнетка шепотом, не отрывая взгляда от телевизора.
— Я знаю, — так же тихо ответила я.
— А потом... мы поцеловались. — едва слышно добавила она.
Я не стала ахать или осуждать. Я просто ждала.
— И тут пришел Дэни, — ее голос дрогнул. — И я соврала ему. И мне было стыдно. Но... я не чувствовала, что совершила ошибку. В тот момент, в тот поцелуй... это была не ошибка. Это было... возвращение домой. — она просто продолжала смотреть в одна точку. — В ад, который когда-то был домом.
Она наконец посмотрела на меня, и в ее глазах стояла такая неизбывная тоска, что у меня сжалось сердце.
— Я чудовище, Ракель?
— Нет, — сказала я твердо, беря ее за руки. — Ты запуталась. И у тебя достаточно смелости, чтобы в этом признаться. Мне.
Она не чудовище. Она это кусок хрупкого, переливчатого стекла, который кто-то разбил, а я пытаюсь склеить. Иногда кажется, что получилось. А иногда понимаешь, что трещины никуда не делись, они просто стали частью узора. И этот Пэйтон... он не клей. Он тот, кто разбил ее впервые. И я до смерти боюсь, что он может сделать это снова. Но я здесь. Чтобы собрать осколки, если понадобится. Потому что это и есть настоящая дружба. Не только для смеха в дождь. Но и для тихих ночей, когда единственное, что можно сделать, то это сидеть рядом и дышать в унисон, напоминая друг другу, что ты не одна.
***
Если бы мне полгода назад сказали, что я буду сидеть в парижской мастерской с кисточкой в одной руке и с телефоном в другой, пытаясь одновременно нанести слой лака на холст XIX века и не отшить симпатичного француза, я бы рассмеялась. Но сейчас это моя реальность.
Его зовут Люка. Он аспирант на кафедре химии, и мы столкнулись в университетской столовой – в буквальном смысле. Я несла поднос, а он – стопку книг по консервации пигментов. Вместо того чтобы злиться, он рассмеялся и помог все собрать. Он не такой, как все парни, что пытались со мной знакомиться. Он спокойный. Говорит медленно, обдумывая слова. И у него самые добрые глаза, какие я только видела.
Я рассказала о нем Джен. Не в стиле «о боже, у меня парень!», а с нервной оговоркой: «Он такой тихий, я, наверное, буду его раздражать своей болтовней».
Она положила руку на мою и посмотрела на меня так серьезно, как только может смотреть Дженнифер Макадамс.
— Ракель, он будет в восторге. — искренне улыбнулась подруга. — Ты – это солнечный удар в пасмурный день. Тот, кто этого не ценит, не заслуживает ни тебя, ни твоего солнца.
Она была права. Люка говорит, что моя энергия его заряжает. А еще он разбирается в искусстве не хуже моего профессора. Именно он подсказал мне, как спасти тот самый потрескавшийся лак на портрете эпохи Наполеона III, над которым я билась две недели. Когда у меня получилось, я чуть не запрыгнула на столешницу в мастерской от восторга.
И вот сегодня был мой день. Профессор Бернар, человек, который обычно хвалит одним кивком, остановился перед моим столом и громко, на всю мастерскую, сказал: «Мадемуазель Алварес, вы сделали нечто выдающееся. У вас дар».
Я вылетела на улицу, чувствуя, что вот-вот взлечу, и набрала Джен. Она была на съемках, но ответила шепотом:
— Ракель? Всё в порядке?
— Он сказал, что у меня дар! — выпалила я, не в силах сдержать слез счастья. — Профессор Бернар! Сказал «выдающееся»!
С той стороны я услышала ее сдавленный смех.
— Я же говорила! Я так за тебя рада! — потом её голос стал тише: — Мне сейчас нужно бежать на дубль, но вечером ты расскажешь мне все. И мы отметим. Я закажу тот самый испанский хамон, который ты любишь.
Вечером она ворвалась в квартиру с огромной коробкой в руках и бутылкой сидра без алкоголя, ведь она помнит, что я его не люблю. Мы сели на пол, застелив его старыми эскизами, и я, захлебываясь, пересказывала каждый момент. А она слушала. Не как супермодель, уставшая после рабочего дня, а как лучшая подруга, для которой нет ничего важнее моих успехов.
— Видишь? — сказала она, когда я закончила. — Ты не просто «гиперактивная испанская катастрофа». Ты – талантливый реставратор Ракель Алварес. И я твоя первая и самая большая поклонница.
Мы сидели на полу, обнявшись, с крошками хамона вокруг, и я поняла одну простую вещь. Наша дружба это не улица с односторонним движением, где я поддерживаю ее, а она просто терпит мою болтовню. Это широкий парижский проспект, где мы идем рядом. Иногда она тащит меня из трясины ее кошмаров. А иногда я веду ее за собой вперед, к свету, напоминая, что в жизни есть не только боль, но и сидр, хамон и моменты чистого, ничем не омрачённого счастья. И это, черт возьми, самое честное и равноправное чувство, которое у меня когда-либо было.
***
Съемочная площадка стала для меня полем мин. Каждый дубль с Эмили был пыткой. Она такая... искренняя. В перерывах она делится со мной историями о своей собаке, присылает смешные видео и постоянно говорит о Пэйтоне с такой нежностью и гордостью, что у меня сводит желудок.
«Он такой надежный, правда? — щебетала она вчера, поправляя макияж. — Иногда кажется, что он со всей вселенной договорился, чтобы у меня все было хорошо».
Я лишь кивала, не в силах вымолвить ни слова. Да, он договорился. Со вселенной ли? Со своей совестью точно же нет. И с моей – тем более.
Мы с Пэйтоном изобрели новый, изощренный танец, танец избегания. Он привозит Эмили на съемки, но не заходит в павильон. Стоит где-то в стороне, разговаривает по телефону, делает вид, что погружен в работу. Я, в свою очередь, будто не замечаю его. Мой взгляд скользит по нему, как по предмету мебели, и тут же устремляется в другую сторону. Но это обман. Каждый нерв в моем теле ощущает его присутствие. Воздух становится гуще, тяжелее, и каждый мой вздох кажется предательством.
Сегодня у нас была сцена, где наши героини, Камиль и Софи, ссорятся. Эмили должна была кричать на меня, обвиняя в предательстве. И она сыграла это гениально. В ее глазах читалась настоящая боль.
— Как ты могла? — ее голос дрожал. — Я же тебе доверяла! Я тебе верила!
Когда прозвучало «Снято!», я не выдержала. Я разрыдалась. Настоящими, горькими, неуместными слезами. Вся съемочная группа засуетилась, подумав, что я просто «вживаюсь в роль». Гримерша бросилась поправлять мой размазанный тональный крем. Но Эмили подошла ко мне первой.
— Джен, всё хорошо? — ее лицо выражало искреннее беспокойство. — Я не слишком жестко? Прости, если я тебя задела.
Это стало последней каплей. Ее доброта обожгла меня сильнее, чем любая пощечина.
— Нет, — прошептала я, отворачиваясь. — Все в порядке. Просто... тяжелая сцена.
Я видела, как в дальнем конце павильона замерла его темная фигура. Он видел мои слезы. И я знала, что он понимает их истинную причину. Не в роли. А в том, что я – та самая подлая подруга, та самая Софи. Только в реальной жизни моя роль еще отвратительнее.
Вечером Дэни спросил, почему я такая подавленная. Я снова солгала. Сказала, что устала от съемок. А сама думала только об одном: как я могу смотреть в глаза Эмили, зная, что всего за углом пекарни, в двух шагах от её невинного мира, я целовала её «надежного» парня? И самое ужасное, что часть меня, темна, эгоистичная часть, ни капли в этом не раскаивается. Она просто хочет повторить. И от этого стыда не спрятаться даже за самыми яркими софитами.