drugs kill

«Если ты в меньшинстве – и даже в единственном числе, – это не значит, что бы безумен. Есть правда и есть неправда и, если, ты держишься правды, пусть наперекор всему свету, ты не безумен»
Джордж Оруэлл «1984»

Два месяца. Шестьдесят дней, прожитых в состоянии перманентного, щемящего подвешенного состояния. Съемки «Парижского кода» стали для меня не работой, а изощренной формой самобичевания. Каждый день, каждый дубль с Эмили был напоминанием о моем предательстве. Она была не просто коллегой. Она стала подругой.

И это было хуже всего.

Она делилась со мной мелочами, из которых складывалось счастье. Приносила утром два стаканчика кофе, точно зная, как я его люблю. И однажды, в перерыве между сценами, она вновь завела разговор о нем. Она тихо, почти доверительно сказала:

— Знаешь, я никогда раньше не чувствовала себя так... по-настоящему защищенной. С ним... я просто перестала бояться будущего.

Эти слова вогнали в меня ледяной штырь. Я стояла с ней рядом, улыбаясь своим фирменным для кадров «загадочным» выражением лица, а внутри у меня все переворачивалось. Я была змеей под колодой, греющейся у ее доброго очага. Ее доверие стало для меня самой изощренной пыткой, куда более болезненной, чем любые упрекни или подозрения.

Именно после этого разговора я, вернувшись домой, заперлась в ванной, достала с дальний полки шкафа старый, давно не используемый телефон и методично, одного за другим, удалила все контакты, которые могли бы привести меня к дозе. Это был не порыв очищения. Это было актом отчаяния. Попыткой хоть как-то искупить свою вину, доказать себе, что я могу быть лучше. Горький привкус ломки, приходивший волнами, казался ничтожной платой по сравнению с гнетущим чувством стыда, которое я испытывала, глядя в чистые, ясные глаза Эмили.

***

Разрыв с Дэни случился в один из тех редких вечеров, когда у нас обоих было свободное время. Он пришёл ко мне с бутылкой дорогого вина и той самой, мягкой, обнадеживающей улыбкой, которая когда-то казалась мне спасением.

— Я договорился о твоём контракте с «Vogue Paris», — сообщил он, как о чем-то само собой разумеющемся. — Это официально выводит тебя на совершенно другой уровень.

Я смотрела на него. Он красивый, успешный, идеальный, и чувствовала, как между нами вырастает стена. Стена из невысказанных имен, неозвученных признаний и одного-единственного поцелуя за углом пекарни.

— Дэни, — начала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Мы должны поговорить.

Он поставил бокал, не допив. Его взгляд стал осторожным, профессионально-внимательным. Я видела, как он переключается в режим кризис-менеджера.

— Я слушаю. — его глаза сузились, будто он знал, что и о чем я буду говорить.

Но я не могла говорить. Все слова казались фальшивыми. Оправдания же жалкими. Признания – эгоистичными и жестокими.

— Я не могу больше, — выдохнула я, сдаваясь. — Это нечестно. По отношению к тебе.

Он долго молчал, его пальцы медленно вращали ножку бокала.
— Я не слепой, Дженнифер, — наконец произнес он, и его голос был удивительно спокоен. — Я не борюсь с призраками. Я борюсь с живым человеком. И, кажется, я проигрываю эту войну.

Он не кричал, не упрекал. Он просто констатировал факт. И в этом было что-то бесконечно более горькое, чем любая сцена. Он встал, посмотрел на меня с легкой, почти профессиональной жалостью и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал в тишине гулче любого хлопка.

И я осталась одна. Совершенно одна. В роскошной, но пустой квартире, которую когда-то делила с Ракель, которая съехала к Луке. И это одиночество не было пугающим. Оно было... заслуженным. Я сидела на полу, прижавшись лбом к холодному стеклу балконной двери, и чувствовала, как тяжелый груз лжи, который я тащила все эти месяцы, наконец, сковырнулся с моих плеч, оставив после себя лишь оголённые, кровоточащие нервы.

***

Объявили перерыв в съемках. Неделя. Эмили, сияя, сообщила, что летит к родителям в Штаты – «представить им Пэйтона официально». Она говорила об этом с таким трепетом, что у меня снова свело желудок.

Но Пэйтон остался.

Он нашел меня там, где, казалось, и должна была решиться наша судьба – на той самой набережной Сены, где когда-то год назад, мы бежали от призраков, не понимая, что главный призрак был в нас самих. Он стоял, прислонившись к парапету, и ветер трепал полы его немного пальто. В его позе не было ни прежней надменности, ни показной расслабленности. Была лишь усталая собранность.

— Эмили предложила мне съездить и познакомиться с ее родителями, – начал он без предисловий, глядя на темную воду. – В идеальном, правильном мире, мире из глянцевых журналов, я бы должен был сказать «конечно». Построить красивый, безопасный дом с белым забором.

Он повернул голову, и его взгляд, тяжелый и прямой, наконец встретился с моим.
— Но я не из того мира. Я из мира подвалов, грязи и сделок, которые заключаются по лезвию ножа. Я пытался притвориться. Строил картонную крепость с доброй, солнечной девушкой внутри. Но любая, самая слабая буря могла ее разрушить. Потому что единственная буря, которая имеет для меня значение... это ты.

Он сделал шаг ко мне. От него пахло холодным воздухом и дорогим виски.
— Это я прислал тебе ту фотографию. Да. Я, трус, который не смог просто позвонить, не смог приехать и посмотреть тебе в глаза. Мне нужно было прощупать почву. Бросить камень в твой пруд и посмотреть, пойдут ли круги. Узнать, жива ли та Мэгги Хантер, что когда-то разбила мне сердце вдребезги, превратив его из куска льда в кровавое месиво.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание.
— И когда я увидел тебя на съемочной площадке... я все понял. Она не просто жива. Она стала сильнее. Стальной. А я... — он горько усмехнулся, — я все тот же эгоистичный ублюдок. Готовый сжечь все мосты, разбить все сердца, лишь бы снова оказаться в нашем с тобой личном аду. Потому что с тобой я чувствую. Все. Боль, ярость, отчаяние, страсть. Без тебя я — просто успешный, хорошо одетый труп, который разучился дышать.

Он не просил прощения. Не обещал измениться. Он признавался в своей разрушительной, уродливой сути. И в том, что я была ее неотъемлемая, родная часть. Его слова не были красивыми. Они были грязными, трагичными и откровенными. И в этой откровенности было больше правды, чем во всех его прошлых манипуляциях, вместе взятых.

***

В ту ночь я не сомкнула глаз. Его слова звучали в ушах навязчивой, безумной мантрой. Я была опустошена, разбита, но впервые — абсолютно честна с самой собой. Все маски были сброшены. Все стены рухнули.

А наутро, когда первые лучи солнца упали на подоконник, я сделала то, что должна была сделать много месяцев назад. Я взяла телефон и, не дав себе времени передумать, набрала номер, который знала наизусть.

Сигналы шли мучительно долго. Наконец, на том конце сняли трубку.

— Алло? — голос тети Изабеллы прозвучал устало и настороженно.

Я закрыла глаза, сжимая трубку так, что пальцы побелели.
— Привет, тетя, — мой голос дрогнул и сорвался на шепот. — Это я...

Я сделала паузу, набираясь смелости, чтобы произнести имя, которое не говорила вслух целую вечность.
— Это твоя Фрогги.

С того конца провода не последовало ни криков, ни упреков. Раздался лишь тихий, прерывивый вздох, а потом – сдавленные, беззвучные рыдания. Мы не говорили о прошлом. Мы не говорили о Пэйтоне, о наркотиках, о побеге. Мы говорили о Париже. О том, как пахнет воздух после дождя на Монмартре. О том, какое вишневое варенье она сварила в этом году и как бы хотела передать мне баночку. Это был самый тяжелый, самый болезненный и в то же время самый легкий разговор в моей жизни.

Я положила трубку, и по моему лицу текли слезы. Но это были не слезы боли или стыда. Это были слезы облегчения.

Я подошла к окну. Где-то там был он – Пэйтон Мурмаер, «эгоистичный ублюдок», разучившийся дышать без меня. Где-то там была моя тетя, которая, наконец, узнала, что ее Фрогги жива. И здесь была я. Дженнифер Макадамс – успешная модель с темным прошлым. Мэгги Хантер – сбежавшая наркоманка с шрамом на сердце.

Я была всем этим одновременно. И впервые я не пыталась убежать ни от одной из этих своих частей. Я принимала их. Всю боль, весь стыд, всю страсть.

Пусть наш мир с Пэйтоном был бы сломанным, токсичным и неправильным в глазах других. Но он был нашим. Со всеми его осколками, тенями и грязью. И мы только что сделали в нем первый, по-настоящему честный шаг навстречу друг другу. Не зная, что ждет впереди, но больше не в силах и не желая жить врозь.

***

Я сделал это во время ужина в ресторане. Не по телефону, не через сообщение. Я сидел за столиком перед ней, пока она, сияющая после поездки к родителям.

— Эмили, нам нужно поговорить, — мой голос был пустым, ровным, как отполированное надгробие.

Она подняла на него глаза, и улыбка медленно угасла на ее лице. Она все поняла. Возможно, понимала всегда, но не хотела верить.

Я не оправдывался. Я не приукрашивал. Я выложил ей голую, уродливую правду. О наркотиках. О той связи, которую он тщетно пытался разорвать. О поцелуе за углом пекарни. Я говорил, глядя в стену за ее спиной, а она слушала, и слезы медленно текли по ее щекам, не издавая ни звука. Это были не истеричные рыдания, а тихие, горькие слезы человека, наблюдающего, как рушится идеальный мир, который он так тщательно выстраивал.

— Почему? — единственное, что она смогла выдохнуть, когда я замолчал.

— Потому что с ней я — живой. А с тобой... я просто играл роль. И это было бы самым большим предательством по отношению к тебе, если бы я стал продолжать эту игру.

Она не стала кричать, бросать вещи, требовать объяснений. Она просто опустила взгляд, ее хрупкие плечи вздрагивали.

— Убирайся, — прошептала она. И я ушел, оставив купюры на столе.

***

На следующий день на съемочной площадке появилась другая Эмили. Не та солнечная, открытая девушка, а холодная, отстранённая королева. Ее взгляд, когда он скользил по Дженнифер, был острым, как отточенный клинок. Она не срывала съемки, не позволяла себе публичных сцен. Она просто выстроила вокруг себя непробиваемую стену из профессиональной холодности. И это было в тысячу раз хуже.

В перерыве я, не выдержав, подошла к ней.

—Эмили, я... мне так жаль. Я никогда не хотела причинить тебе боль, — мой голос дрожал от искреннего раскаяния.

Эмили медленно повернула к ней голову. В ее глазах не было ненависти. Лишь ледяное, безразличное презрение.

— Сбереги свои извинения, Дженнифер. Мне они не нужны. Ты — его проблема. И его наказание. А я не собираюсь быть частью этого цирка.

Она развернулась и ушла, оставив меня стоять с чувством, что меня только что приговорили к пожизненному заключению в собственной вине.

***

Последние дни съемок прошли в гнетущей, натянутой атмосфере. Но работа была сделана. Когда прозвучало финальное «Снято!», Эмили, не глядя ни на кого, покинула павильон. Через два дня её фото появились в сети: загорелая, улыбающаяся, на фоне бирюзового океана. Подпись: «Шри-Ланка. Новый старт». Она сбежала. От них. От боли. И начала всё с чистого листа, оставив их разбираться в своих токсичных обломках.

***

Он ждал меня в том самом номере. В том, первом, где парижские огни за окном были свидетелями нашего первого крушения. Когда я вошла, в воздухе повисло молчание, густое, как смола. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, и все невысказанное, вся боль, злость и тоска вибрировало в пространстве между нами.

И тогда я сдалась. Не он, а я.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, делая шаг вперед. Мои пальцы дрожали, когда я коснулась ворота его рубашки, не сжимая, а просто ощущая текстуру ткани под подушечками. — Я ненавижу тебя за постоянные качели. За каждую ночь, когда я просыпалась в поту, вспоминая тебя.

Он не двигался, позволяя мне вести этот немой диалог.

— Но когда я пытаюсь представить мир без тебя... — мой голос сорвался, и я прижала ладонь к его груди, чувствуя под ней ровный, сильный стук. — Все становится серым. Беззвучным. Как будто я снова в том подвале при нашей встрече, но на этот раз по-настоящему одна.

Это было признание. Не в любви — в зависимости. Более сильной, чем любая химия.

Он не сказал ни слова в ответ. Его руки медленно, почти нерешительно, поднялись и коснулись моих висков. Большие пальцы провели по дугам моих бровей, смазав накопившиеся слезы. Это прикосновение было вопросом и ответом одновременно.

Шатен повел меня к кровати не как любовник, а как соучастник преступления. Наша одежда молча падала на пол, не как символ страсти, а как последние доспехи, сброшенные перед поражением.

В полумраке комнаты не было поспешности. Было медленное, почти болезненное узнавание. Его губы касались старого небольшого шрамика на моем ребре. Мои пальцы скользили по той самой его татуировке в виде ящерицы на шее.

Позже, в предрассветной тишине, я лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьется его сердце. Ритм был таким знакомым, будто мое собственное сердце стучало не в моей, а в его груди.

—Мэгги, — тихо произнес он в темноту, и мое имя на его устах прозвучало не как упрек, а как возвращение домой.

Я не поправила его. Я просто закрыла глаза, позволяя старым и новым именам смешаться воедино, как смешались наше дыхание и наши судьбы. Завтра нам предстояло разбираться с последствиями. Но сейчас, в этой тишине, мы были просто двумя половинками одного сломанного целого, которые нашли друг друга в темноте.