За чертой

С того момента, как Волк (тогда ещё младший герцог) последний раз перешагнул порог своего родового замка, не было места, которое он называл бы домом – кроме домов Гильдии, разбросанных по разным городам, разных – но неуловимо схожих между собой.

Здесь ощущался вклад поколений некромантов перед ним – и они старались сохранить это наследство и передать его дальше. В домах не было роскоши – кроме редких подарков, которые и создавали мозаичный облик этих домов. Удобные простые кресла могли соседствовать с диваном, инкрустированным жемчужинами, старые плащи – с камзолами, вышитыми серебром по приказу благодарного чужеземного принца; тайные книги хранились в Академии, зато домашние библиотеки с лихвой пополнялись тем, что нравилось читать некромантам: от незатейливых любовных романов до справочников по растениям, от повестей о путешествиях до фехтовальных трактатов.

Каждая вещь здесь имела историю и кому-то когда-то была дорога.

Двери никогда не запирались на ключ. Воры обходили убежища некромантов стороной — отчасти из опасений, отчасти из уважения. Волк привык, что сколько бы он не отсутствовал, в доме его будет ждать поленница, запас чистых бинтов и мыла, горячая ванна, теплая постель. Уходя, он приводил всё в порядок, стараясь оставить после себя бутыль вина, или хорошую книгу, или душистые сухоцветы — что удавалось достать.

Он делал это не для кого-то конкретного — для Гильдии, которая приняла его, и которой он принёс клятву.

"Не отказывать в помощи; не раскрывать тайн непосвящённым; не нарушать закона об одеянии; не брать чужого; не использовать тайные знания для собственной выгоды или во вред живым..."

У Волка не было ничего, кроме дома, Гильдии и собственного имени — каждое связано со всем — и теперь он чувствовал, что всё это осквернено.

Полночи он выметал осколки и стаскивал в прихожую то, что починить невозможно. После рассвета принял ванну, чтобы отдохнуть, и взялся за библиотеку. Кое-как восстановил часть полок и расставил на них книги, которые сохранились неповреждёнными. Бережно собрал на столе пострадавшие тома. Порезал ладонь, вынося вниз янтарный столик.

Раненое бедро болело, но уже затягивалось. Сказывалась недавняя встреча с Тенью — после них раны всегда заживали быстрее.

Он не остановился, пока не привёл всё в порядок, насколько это было возможным. Убедился, что от клятвопреступника не осталось ни следа — ни стакана с водой там, где он спал, ни забытой нитки у зеркала — и вышел в город, где уже снова опускались сумерки.

На перекрестке Медного переулка и Фонарной улицы он свернул направо, и вскоре оказался в богатом квартале, где напротив Судейского дома горел яркими огнями Ужин Охотника — запахи из его дверей сочились самые заманчивые, а молодые люди, входившие в двери, имели на пальцах каждый не меньше трёх перстней.

Слуга, придержавший дверь для Волка, сначала нахмурился, изучая его сапоги и потёртые рукава куртки, но потом сообразил, и повёл некроманта в отдельную комнату. Волк знал, что это делается с целью не смущать отдых богатых господ, но в то же время считал, что есть в этой отдельной комнате что-то весомое. Знак уважения.

Еда была, как всегда, превосходной. Вина ему, правда, не принесли, ограничившись кувшином воды с лимоном. Он поел в тишине, прислушиваясь к голосам из общего зала. Вытер руки салфеткой и вышел в морозный вечер.

Проезжавший мимо извозчик придержал лошадей и свесился с козел:

— Эй, господин некромант?

Лошади нервно переступали на месте и прижимали уши, косясь на Волка.

— Я только что проезжал мимо рынка, и видел матушку. Она говорит, из Триовражья плохие новости. Говорят, там видели вурдалака, или ещё что похуже. А у меня в Триовражье брат живёт с семьёй. Вы бы сходили проверить, господин некромант?

— Триовражье? — придётся идти, но туда день пути, не меньше. — А может, отвезёшь?

Извозчик колебался:

— Да я на работе, я же... Только начал сегодня... Хотя ладно, залезайте, господин некромант. По крайней мере не буду думать, что с ними. К утру будем там.

***

Он проснулся, когда экипаж остановился. Сквозь окно промелькнул свет факела, послышались голоса. Волк приподнялся на сиденье. Выглянул в окно. Похоже, они остановились у ворот Триовражья – и хотя небо было по-прежнему чёрным, это значило, что уже почти утро.

Он пригладил волосы и открыл дверцу. На вытоптанной площадке перед воротами стражник разговаривал с извозчиком – разговор двух хороших знакомых. Волк зевнул, и прошёл к ним.

– Приехали, господин некромант, – радостно сообщил извозчик. – Говорят, пока всё тихо.

– Вас ждут в храме, – сообщил стражник, кивнув куда-то за городскую стену. – За воротами сразу направо, и там увидите. Что-то там нечисто.

Он пропустил Волка через боковую калитку, и стал открывать ворота для экипажа. Волк не стал дожидаться. Кивнул на прощание извозчику, и зашагал по тёмной улочке вдоль городской стены.

Город ещё спал. За невысокой стеной ветерок отряхивал с веток деревьев снег. Стена ограждала не от людей – в непроходимых заросших оврагах вокруг городка водились лисы и волки. Овраги тянулись на много миль по обе стороны от города, поэтому очистить их было невозможно; зато и заячьи силки никогда не оставались пустыми.

Каменный храм высился в конце улицы, как большой склеп: круглая крыша, три широкие арки перед входом на каменную площадку, и где-то за ними – двери, у которых мигала лампадка. Слева за оградой белым пустырём выделялось маленькое городское кладбище.

Волк поднялся на террасу, толкнул рассохшуюся деревянную дверь.

Он не чувствовал темноты – пахло смертью, но простой и давней, так пахнет в храмах, куда горожане приносят своих мёртвых перед погребением; это не был запах плохой смерти. Не было и особенного, сжимающего сердце запаха нежити.

Внутри строения ночь разгоняли светильники на стенах. В дальнем конце – помост для проповеди и алтарь, а так помещение было пустым, и шаги Волка отдавались гулким эхом.

Его услышали. Молодой монах, дремавший на стуле у боковой двери, встрепенулся и встал ему навстречу:

– Что-то случилось, господин? Вы за исповедью? Или с пожертвованием?

– Нет, я... – Волк почувствовал неловкость. Оглянулся на алтарь и отогнул ворот, демонстрируя брошь.

– А... – монах покивал, – тогда прошу за мной. Спасибо, что так быстро прибыли.

Волк не стал расспрашивать. Проследовал за проводником вниз по ступенькам на подвальный этаж.

Здесь помещения уже выглядели обжитыми. Они прошли мимо нескольких комнат – одна заставлена полками с, предположительно, архивными записями, в другой – чей-то рабочий кабинет и даже место для сна. Монах жестом пригласил его в приёмную – пара деревянных табуреток, кувшин воды на столе.

– Устали с дороги? – спросил он, смущаясь. – Будете есть, пить?

– Горячее вино, если позволите.

– О, конечно!

Юноша исчез, Волк остановился перед стеной с гобеленом – самой дорогой вещью в этой комнате. Вышивка в свете масляной лампы отливала настоящим золотом. Сюжет повествовал о том, как монах – Волк не помнил его имени, но судя по одеяниям, дело было несколько столетий назад – спускается в трущобы, чтобы исцелять заболевших чумой. Волк узнал на заднем плане Сашимскую Дозорную башню. Значит, речь шла о Чёрных Годах – единственном разе, когда чума добралась до Сашима и собрала жатву в его стенах.

Волк вспомнил: тогда тоже убили двух некромантов. Синицу и Моро – они были мужем и женой, и вызвались кормить заболевших, потому что чума не могла им навредить. Гильдия была домом для самых разных людей. Подлецов, преследовавших только собственную выгоду – но и самоотверженных людей тоже.

Он взглянул на лицо монаха на гобелене – благодаря мастерству автора лицо словно бы светилось, выражая абсолютную доброту и живое сочувствие к умирающим в страшных мучениях беднякам.

Послышались шаги. Молодой монах вернулся с кастрюлькой вина, испускающей ароматный пар – и глиняной чашкой. Поставил чашку на стол, перелил в неё вино через бортик кастрюли. Волк заметил, что руки у юноши дрожат. Для молодого парня это было необычно, но среди монахов много людей со слабым здоровьем.

– Благодарю, – он с наслаждением обхватил тёплую чашку ладонями. Сделал глоток – специй было многовато, но всё равно очень хорошо. – Так что у вас случилось?

– Не совсем здесь, – откликнулся монах. – За храмом есть поле – кладбище для бедняков, тех, у кого нет денег для погребения по правилам...

Волк опустился на табуретку, слушая его, но размышляя о чём-то своём. Некстати вспомнился солнечный полдень в Арнате – совсем недавно это было, а теперь снова темно.

– Ещё там хоронят тех, кто умер не по-божески – руки на себя наложил, или погиб во время разбоя... Если семья не просит об искупительной службе.

Волк сделал ещё пару глотков, чувствуя, как тепло растекается по венам. Поднял взгляд на монаха, пытаясь сосредоточиться. Монах, похоже, действительно был напуган тем, о чём говорил. Он и сейчас, вспоминая это, переживал заново.

– И вот вчера я возвращался в Храм после ужина, и мне показалось, что там что-то есть. Я свернул на поле, чтобы пройти напрямик...

Чашка словно налилась тяжестью. Волк наклонился, собираясь поставить её на пол – но в последний момент выронил. Чашка покатилась, вино выплеснулось длинной полосой. Он успел испытать досаду на себя – как неуклюже.

Монах сказал что-то, наклоняясь над ним.

Волк его уже не слышал.