За чертой

Янис не позволил запереть себя без боя. Дверь захлопнулась – а он лежал, свернувшись на полу, пытаясь сделать вдох, зная, что должен сейчас выцарапывать дверь, пытаться успеть раньше засова.

Не смог встать. Не успел.

Темнота. Он видел в ней – видел грубо отесанные стены, капли воды, просачивающиеся под потолком, бурый и скользкий налёт на сырых плитах. Когда-то эта комната была частью системы шахт. Теперь она стала темницей и склепом. Четыре стены. Потолок. Пол.

Он был бы рад, если бы комната обрывалась в бездонный чернеющий провал, в расселину, из которой никто ещё не возвращался. Однажды он свернул не туда, и остановился в шаге от пропасти, рассекающей коридор. Вверх — отвесная стена, потолок теряется во мраке; вниз — крутой склон, заканчивающийся дырой.

Тогда он поспешно отступил обратно, в жилые переходы. Сейчас обрадовался бы любой надежде на выход.

На стенах не было царапин, дверь – старая, но не похоже, что её когда-то пытались расковырять кинжалом. Никто не умирал здесь до него.

В двери не было никаких окошек, и Янис понял – ему сказали не всё. Еду не принесут. Значит, вечность сокращалась до каких-то обозримых пары недель.

Хотелось лечь, завернувшись в куртку, и уснуть. Или просто лежать, не шевелясь, в звенящей тишине, глядя на бегущие по стене ручейки.

Но Янис знал – стоит ему уснуть, и он потеряет всякое представление о времени. Окажется посреди вечности, не зная, сколько уже длится ожидание: час или десять лет. Пока сознание оставалось ясным, он стряхнул с себя оцепенение, и стал пытаться поддеть железную пластину, прикинув на глаз, где должен был быть засов.

Ничего не вышло. Дверь занимала всю ширину стены, и Янис мог только безуспешно царапать шов – поставить кинжал под углом и поддеть было невозможно.

Чувствуя, как паника пытается завладеть им, он встал, убрал кинжал в ножны на поясе, и стал методично выбивать дверь.

Не было никаких причин думать, что это сработает — но он изо всех сил уцепился за надежду на износ петель, на ржавчину, на что угодно — и остановился только тогда, когда всё тело болело от ударов.

Смерть от голода, – подумал он, садясь у двери, – не так уж и страшна. Куда хуже было бы действительно жить здесь.

Янис знал – если бы ему приносили еду, он не смог бы себя убить. Продолжал бы надеяться – и эта надежда свела бы его с ума, как вода, промывающая русло в любой породе.

Он не мог понять, на кого злится больше. Его предупреждали. Он знал о законах, когда решил их нарушить.

Виноват был только он сам – когда решил пройти весь этот путь, и повернуть назад у самых дверей Академии.

Волк не сдал его – но мог, и, возможно, ещё сделает это. Идти сюда было глупо.

Можно было повернуть в любой момент. Когда Волк ходил за извозчиком. Когда Волк ждал его в немыслимо дорогом трактире. Можно было не сходить с корабля.

Можно было распрощаться на перевале.

Каждый раз Янис выбирал идти дальше, и только его виной было, что повернул назад он, когда стало слишком поздно.

Он задумался, сжимая аметист в пальцах: что случилось с Волком? Разминулся с Принцем? Выбрал другую дорогу? Решил, что отступать — недостойно человека чести, и упал с утёса?

Подумал вдруг: а ведь если Волк явится, мой приговор могут изменить. Как солгавший мастерам я заслужу менее "милосердную" участь, а Тихий слишком любит правила, чтобы упустить это.

И тогда — что? Тогда они придут за ним.

А пока не пришли — значит, Волк им по-прежнему не достался.

Янис слабо усмехнулся в темноте. Можно представлять, как Волк двигается вниз, по снежной тропе, к золотой реке — вместо Яниса. Обмен не в пользу Яниса, но почти честный.

***

Янис проснулся. Он не знал, сколько прошло времени, но голод ощущал очень ясно.

Сейчас даже скудная ученическая еда помнилась ему как что-то недостижимо прекрасное.

Янис закутался в куртку. Мысли о еде – пустые сожаления, даже не самые умные. Если бы его кормили, он прожил бы дольше – но зачем? Снаружи наступила бы весна, а он всё ещё был бы здесь — постепенно погружаясь в темноту, потому что зрение некроманта со временем покинет его.

В темноте, в которой единственное событие — нащупать в луже воды кусок размокшего хлеба или луковицу.

Он стиснул пальцы, не позволяя страху захватить его.

Умирать отчаянно не хотелось.

Пальцы сами потянулись к кинжалу. Он потрогал лезвие, пытаясь сосредоточиться. Всё, что ему оставалось – сточить кинжал о дверь, надеясь, что железо двери поддастся раньше. Опыт подсказывал: безнадёжно.

Или он может убить себя. Он снова прикоснулся к лезвию – острое. Нажал подушечкой пальца. Надавил сильнее, представляя то же самое – но возле вены на шее.

Умереть сейчас – и не ждать, пока смерть станет желанной...

Протест вспыхнул в нём с новой силой. Заперли его здесь, приговорив к смерти? Пускай. Но ждать, что он по доброй воле покончит с собой? Ну уж нет!

Сколько дней может прожить без еды некромант? Он проживёт их все.

И ещё протянет несколько дней сверху, просто из упрямства.

Он запрокинул голову, невидяще глядя в потолок. Где-то там Комендант варит ужин... или, может, уже завтрак. Что думают ученики об услышанном? Что сделал бы Янис, если бы побывал на таком судилище?

Янис знал ответ. Он бросился бы читать запретные книги – чтобы узнать, что ещё может сделать некромант, если готов нарушить законы, древние, как сами эти рукописи.

Магия смерти – она была обширнее, чем те знания, которыми делились Охотница и Тихий. "Каждый, кто сделает что-то, кроме этого – будет проклят".

Янис почувствовал, как в сердце зародилось пугающее искушение. Может ли магия вывести его отсюда?

"Нет" – сказал он себе, и услышал в голосе оттенок сомнения.

Их не учили ничему другому. В архиве были лишь туманные упоминания:

"Смерть делает некроманта сильнее, но каждый, кто возьмёт больше, хоть самую малость – перешагнет черту, с которой уже никогда не вернётся."

Янис не знал, что там, за чертой. Он вернул Волка – но никаких перемен в себе не заметил.

Мысль была кощунственной и чудовищной. И всё же... какая разница, как поступить, если в противном случае его ожидает смерть?

Некроманты веками переживали прикосновение к Той Стороне, которое делало их сильнее, дарило ночное зрение, исцеляло раны и позволяло чувствовать больше, чем прочие люди. Закон разрешал искать тропы на Ту Сторону, но запрещал создавать их. Янис понимал, почему. Но какая причина весомей, чем спасение собственной жизни?

Он снова потрогал лезвие кинжала. Он ведь не думает о том, чтобы действительно сделать что-то ужасное. Он не собирается использовать чужую боль и чужую смерть.

У него есть только своя.

А с собой он вправе делать всё, что пожелает.

Янис закрыл глаза, пытаясь не думать об этой возможности. Но теперь мысль поселилась в голове и разрасталась, воспоминания о когда-то прочитанных страницах всплывали во всей яркости, словно только и ждали этого момента.

Почему нет? Есть ли хотя бы одна настоящая причина, почему?

Отсутствие звуков, отсутствие движения. Комната вокруг уже была мёртвой. Янис представил, как смотрит на эти же стены спустя несколько неразличимых дней. Его затошнило.

Он встал, несколько раз нервно пнул дверь. Было страшно от того, что он собирался сделать. Вряд ли книги лгали. "Законы написаны кровью" — говорил Тихий. В этом Янис ему верил. В книгах были только намёки: некромантов древности преследовали и убивали без пощады, и было ли это из страха перед их силой, из обычного человеческого страха перед смертью — или потому, что некроманты становились чудовищами?

Каким станет Янис?

Будет ли солнце жечь его кожу, если он отыщет выход из подземелий?

Некстати вспомнилась гравюра: существо, отдалённо похожее на человека, с длинными когтями и чёрными провалами глаз — оно сидело на куче трупов и разгрызало пополам очередное тело.

Янис нервно хмыкнул. Хотелось надеяться, что это дурной сон перепуганного горожанина, а не свидетельство очевидца.

Он примерил кинжал к ладони. Сработает, или нет — но он попытается.

Одно длинное движение. Янис убрал кинжал и взглянул на руку, наливающуюся огнём. Порез уже заполнился кровью, теперь она растекалась вдоль по линиям ладони.

Янис закрыл глаза, и сделал шаг к двери — одновременно вспоминая зовущее головокружение Той Стороны. Порог был рядом, но он всё ещё не чувствовал силы. Ладонь пульсировала болью, кровь согревала пальцы.

"Ты можешь взять жизнь того, что умерло, но жизнь живого забирать ты не в праве."

Как забрать жизнь из собственной крови?

Янис потянулся — мысленно, волей — распахивая дверь для живой крови, собравшейся в ладони, как в чаше. Провожая её — и забирая себе её силу.

Словно нахлынула волна – Яниса накрыло чувство невыносимой лёгкости. На мгновение мир принадлежал ему — вместе со снегом, отрогами гор, подземельями, этой дверью.

Он снова ударил в дверь плечом — не чувствуя ничего, кроме уверенности, что дверь разлетится в щепки. Дверь дрогнула — но не поддалась.

Кровь уже капала на пол, и он потянулся снова, забирая ещё.