Тень и Свет.

Сделка была заключена на условиях ультиматума, и Дамиан не терял ни минуты. Он немедленно перевёз Эву в своё временное убежище — заброшенное складское помещение на окраине промышленной зоны, которое под его руководством превратилось в настоящий высокотехнологичный бункер. Стены были облицованы звукоизоляционными панелями, мониторы мерцали в полумраке, а вход охранялся биометрическими сканерами. Это место было надёжно скрыто от посторонних глаз и, что самое важное, от Виктора Светлова.

Дамиан не стал возобновлять их совместную жизнь в традиционном смысле. Он был слишком расчётлив и слишком виновен, чтобы претендовать на нежность. Эва получила отдельную, аскетичную комнату. Их отношения были сведены к абсолютному, ледяному профессионализму. Они были хирургами, работающими над телом умирающей империи Светлова.

Эва работала. Её ум, полгода вынужденно отточенный на грязных лазейках подполья, теперь с хирургической точностью разбирал корпоративные схемы её отца. Дамиан предоставил ей все свои ресурсы: финансовые отчёты, прослушку, схемы сделок, — всё, что он собирал годами.

— Начинай с его благотворительных фондов, — приказал Дамиан, когда они сидели за огромным столом, разделённым ровно пополам горами бумаг. — Это его самая большая слабость. Его гордость. Он использовал их для легализации политического влияния, а не для отмывания.

Эва кивнула. Она не смотрела на него. Её единственная реакция на его присутствие — сжатые губы и повышенная концентрация. Она превратилась в машину, работающую на месть. Каждое найденное ею слабое место в защите Светлова приносило ей горькое, но пьянящее удовлетворение. Она была оружием, а Дамиан — её рукоятью.

Дамиан, в свою очередь, постоянно наблюдал за ней. Не открыто, но краем глаза. Он видел её гениальность: она находила дыры, которые его команда юристов упускала. Она знала, как мыслит её отец, потому что была его лучшей ученицей. Но он видел и её боль. Её ледяная отстранённость была щитом, и он знал, что сам его воздвиг. Её ненависть была его наказанием, и он принимал его.

Их дни слились в бесконечный, напряжённый цикл. Они работали по шестнадцать часов в сутки, питаясь кофе, адреналином и готовой едой, которую приносил молчаливый Макс. Он был единственным свидетелем их невыносимого союза.

Они спорили только о юридических стратегиях, и их голоса были ровными, лишёнными эмоций, но каждый спор был заряжен невысказанным личным конфликтом.

— Ты не можешь атаковать его здесь, — сказала Эва, ткнув в схему налоговых отчислений, словно она была картой вражеских укреплений. — Эта компания имеет слишком много связей с правительственными структурами. Он прикроется государственными интересами, а ты потеряешь ценное время.

— Мне плевать, чем он прикроется! — рыкнул Дамиан, его терпение иссякало. — Мне нужен результат, а не твоя юридическая чистота! Твоя «чистота» чуть не стоила тебе свободы!

— Ты получишь результат, если будешь слушать! — парировала Эва, и в её голосе зазвучала сталь.
— Светлов всегда использует закон, чтобы защитить себя. Мы должны использовать его же закон, чтобы его уничтожить! Прямой штурм не сработает! Мы ищем не уголовщину, а репутационное самоубийство!

Макс, стоявший у дверей, чувствовал, что напряжение между ними можно резать ножом. Это была не просто война с внешним врагом, это была война между ними самими.

Их единственные моменты «близости» происходили случайно. Когда Дамиан наклонялся над её плечом, чтобы увидеть мелкий шрифт в документе, его дыхание касалось её шеи. Когда они нечаянно сталкивались, проходя мимо стола. Каждый такой контакт был как разряд электрического тока, который Эва пыталась немедленно погасить. Она вздрагивала и отстранялась. Дамиан напрягался, чувствуя её отторжение, но не мог заставить себя разорвать физическое расстояние полностью. Он нуждался в её присутствии, как в воздухе.

Через неделю напряженной работы, когда их нервы были на пределе, они одержали первую, крупную победу. Эва нашла виртуозную юридическую лазейку в структуре оффшоров, которая позволила Дамиану нанести неожиданный удар, блокировавший ключевые счета Светлова на Кипре. Это был не нокаут, но серьёзная финансовая и репутационная потеря.
Впервые за много месяцев, Дамиан позволил себе выдохнуть. Он посмотрел на Эву. Она сидела, прислонившись к спинке кресла, абсолютно измотанная, но на её лице горело мстительное удовлетворение. Победа была горькой, но реальной.

— Ты гений, Эва, — сказал Дамиан. Это была констатация, не комплимент. Он впервые заговорил с ней не приказывая.

— Это твоё грязное дело, Дамиан, — ответила она, но в её голосе не было прежнего презрения. Была только усталость, которая сгладила углы.

Напряжение прорвалось ночью. Эва лежала в своей аскетичной комнате, не в силах заснуть. Она знала, что он не спит. Её мозг кричал о его предательстве и ультиматуме, но её тело и её одиночество кричали о нём. Она ненавидела его за его ложь, но она была обязана ему. Он дал ей единственную возможность отомстить. И он был единственным, кто видел её насквозь и принимал её тьму.

Дверь её комнаты бесшумно открылась. Дамиан вошел. Он не сказал ни слова. Он подошел к кровати, нависая над ней, как тень.

Их встреча была быстрой, отчаянной, почти агрессивной. Это не была любовь, это был срыв, вызванный нечеловеческим напряжением. Они использовали друг друга, чтобы заглушить боль, обиду и невыносимое чувство близости после столь долгой разлуки, после стольких месяцев лжи и самоконтроля. Эва искала в нем утешения, но находила лишь его прежнюю, жесткую страсть.

Он был груб, требователен, словно наказывал её за её ненависть и себя — за его одержимость. Он прижал её к стене, его поцелуи были злыми, его руки — сильными. В этот момент не было нежности. Была только потребность — животная, неконтролируемая, чистая физическая химия, которую они не могли отрицать, которая была сильнее их моральных принципов и их вражды.
Они не говорили о любви, только о силе и власти, но каждое прикосновение было наполнено невысказанной, горькой нежностью и признанием.

Они использовали секс как оружие, чтобы сбросить эмоциональное напряжение, но после кульминации их объятия не принесли мира. Они лежали, тяжело дыша, на границе их кровати, их тел, их конфликта.

Они проснулись, и между ними вновь легла ледяная стена. Словно ничего не произошло. Эва встала первой, одеваясь в полной тишине, её движения были резкими, механическими.

— Больше не повторится, — сказала она, глядя в его потемневшие глаза.

— Учту, — ответил Дамиан, но в его голосе не было ни раскаяния, ни обещания. Только стальная решимость, которую он вернул, чтобы выжить.

Их союз держался на тонкой грани: днём — беспощадный бизнес, ночью — беспощадная страсть. И этот баланс был так же хрупок, как стекло. Они оба знали, что следующее столкновение может разрушить всё.