ГЛАВА I. «Сердце, что осмелилось говорить»
***
"Иногда мне кажется, что бедность имеет свой запах — не такой, как гниющая рыба на рынке, не такой, как дым из печи, а особый — сухой, пыльный, будто старое рисовое зерно, которое слишком долго ждали, прежде чем сварить." — таким пахла наша жизнь.
Солнце только-только пробивалось сквозь сизое утро, растекаясь по соломенным крышам тусклым золотом. Туман, вязкий и холодный, висел между глиняными домами, обвивая узкие улочки, как тень, что не спешит уходить.
Я стояла у колодца — тонкая верёвка, шершавые пальцы, ледяная вода. Каждое движение отдавалось в запястьях болью, но я старалась не думать. Вода звенела, будто пела, и в этом звуке я слышала тишину, которой не было вокруг.
Наш дом стоял на краю деревни. Если пройти ещё немного, начинались холмы, за которыми — город, шумный, суетный, живой. А здесь жизнь текла иначе: люди вставали до рассвета, кланялись солнцу, молча ели рис с солёной редькой и шли в поле. И только я, Ким Хаин, оставалась дома, потому что мать не могла подняться с постели уже третью зиму подряд.
Я зашла в дом. Воздух был густым, пахнул лекарственными травами и гарью. Мать лежала, повернувшись к стене, лицо её было белее рисовой бумаги.
— Хаин, — позвала она слабым голосом. — Опять пошла за водой сама?
— Кто же ещё? — я опустилась рядом, поправила край одеяла. — Ты должна пить больше, иначе лекарство не подействует.
— Лекарство? — в уголках её губ мелькнула горькая улыбка. — Разве бедные могут позволить себе лекарство?
Я не ответила. Лишь взяла её ладонь в свою — тонкую, прозрачную, будто выточенную из рисовой бумаги. Сердце сжалось до судорожной боли.
Надо было что-то сделать. Где-то найти работу. Купить хотя бы рис, масло, лекарственные травы. Сейчас, пока ещё утро, пока рынок не закрылся.
Я накинула старый серый ханбок, перевязала волосы лентой и вышла.
Небо к тому времени уже стало бледным, как выцветший шёлк. Я шла босиком — сандали из соломы сносились, а новые стоили дороже еды.
Дорога в город была долгой, но привычной. Каждый шаг звучал, будто шёпот молитвы: «пусть повезёт». Я шла среди людей, среди телег с овощами, среди запахов дыма, рыбы и пота. Мир вокруг казался шумным и живым, и на миг я забыла о доме, о кашле матери, о пустой чаше с рисом.
На рынке всё кипело. Торговки кричали, дети смеялись, где-то гремели барабаны — наверное, кто-то праздновал свадьбу. Я остановилась у лавки лекарей. Старик с длинной бородой мерно растирал травы в ступке. Я поклонилась и робко спросила:
— Господин, может, вам нужна помощница?
Он не поднял глаз:
— Помощница без монет — лишние руки, — пробурчал он.
Я поблагодарила и отошла.
У швеи — то же самое. В чайной даже не стали слушать.
День вытянулся, словно нить шелка, тонкая и бесконечная.
Я уже думала вернуться, но тогда я заметила их — двух мужчин у переулка.
Они выглядели богато — но не как купцы. Их лица были скрыты под широкими шляпами, а за спиной блеснули рукояти коротких мечей. Один из них что-то сказал, глядя в мою сторону. Я не расслышала слов — лишь почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Эй, ты! — крикнул другой, делая шаг вперёд. — Иди сюда, красавица.
Я отступила, но кто-то уже схватил меня за руку. Запах — острый, как железо. Рывок — и мир перевернулся. Я попыталась вырваться — напрасно. Кто-то другой подхватил меня за плечи, и прежде чем я успела осознать, что происходит, меня втолкнули в повозку, закрытую плотной тканью.
Тьма, запах пота и сырой земли. В углу — несколько девушек. Все молодые. Одна тихо плакала, другая шептала молитву, прижимая руки к груди. Все они здесь не по своей воли.
Колёса тут же тронулись, и всё, что я знала — мой дом, материнский голос, рассвет над полем, — исчезло за слоем тумана...
***
Колёса телеги скрипели, будто жаловались на собственную судьбу. Холодная ночь уже окутывала степи густым туманом, в котором мерцали редкие огни сторожевых костров. Запах сырой земли и крови смешивался с потом лошадей. Я, связанная по рукам, сидела на дне телеги между другими девушками. Их лица были серыми от страха, губы пересохли, глаза блуждали в темноте, как у зверей, пойманных в ловушку.
Я не плакала. Слёзы высохли ещё днём, когда мы тянулись по лесной дороге, падая и поднимаясь под ударами плетей.
Тихий шёпот рядом:
— Говорят, нас продадут... — едва слышно прошептала одна из девушек, пряча взгляд.
— Лучше бы убили, — ответила другая, и я сжала кулаки, будто пыталась сдержать крик.
Я не помню, как долго нас везли. Время растянулось, как натянутая струна — каждый стук колёс отдавался в голове. Но когда телега наконец остановилась, я поняла одно — дороги назад нет.
На мгновение воцарилась тишина. Только треск факелов и хрип лошадей. Из темноты выступили воины — в чёрных халатах с вышитым гербом феникса на груди. Символ рода Ли.
Один из них бросил коротко:
— Привезли. Сдавайте.
Нас вытаскивали по одной, словно мы не люди, а мешки с зерном. У некоторых подкашивались ноги, и они падали прямо в грязь. Крики, рыдания, звук железа — всё сливалось в один кошмарный гул.
Я подняла глаза. Впереди высился огромный дом — стены из тёмного дерева, крыша с изогнутыми краями, будто когти хищной птицы. Это не был дворец, но каждая деталь кричала о богатстве и власти. На воротах — тот же феникс, но в чёрном, с опалёнными крыльями.
Нас провели во внутренний двор, а потом — вниз, к подземелью, где пахло влажным камнем и железом. Факелы освещали решётки, за которыми уже сидели девушки. Кто-то молился, кто-то шептал имена родных, а кто-то просто смотрел в пустоту.
Меня грубо толкнули внутрь. Я больно упала на колени, ладони обожгло о грубый камень.
— Не пытайся бежать, — бросил один из стражников. — Тебя всё равно найдут.
За ним лязгнула тяжёлая дверь.
Тьма. Только слабый свет из узкого окна под потолком.
Девушка рядом всхлипывала:
— Говорят, он сам выбирает... Смотрит, кому повезёт...
— Повезёт? — хрипло переспросила я. — Повезёт — умереть быстро?
Но никто не ответил. В подземелье снова стало тихо, лишь капли воды падали с потолка, как отсчёт времени.
Я бросилась к решётке, ударила по ней ладонями.
— Выпустите! — крикнула я, голос дрогнул. — Вы не можете так! Моя мать...она больна! Ей нужна я! Слышите?!
Ответа не было. Я снова ударила — сильнее, отчаяннее. Металл звенел, но не сдавался.
— Пусти-ите! — горло обожгло, глаза заслезились. — Пожалуйста...
— Перестань, — кто-то тихо произнёс за спиной.
Я обернулась. Девушка — совсем юная, может, на пару лет младше меня. Лицо бледное, губы потрескавшиеся.
— Они не слушают. Никто не слушает. Если не хочешь умереть сегодня, просто...сядь.
Я не ответила. Хотелось ударить её, закричать, что она не понимает, что я не могу просто сидеть и ждать. Но взгляд её был таким пустым, что я замерла. Потом просто осела на каменный пол едва устелен старой соломой и обхватила колени.
Мой взгляд прирос к полу, а тело судорожно дрожало. Я не могла просто сидеть и ждать, но понимала, что выйти отсюда с помощью криков и слёз — не получится. Я беспомощна. Слабая. И жалкая. Не была бы я такой, я бы не попала в лапы этим людям.
Прошло, наверное, много часов. Здесь не было времени. Только капли и дыхание тех, кто ещё не умер. Некоторые девушки шептались — о том, кто мы теперь, о хозяине, к которому нас привезли. Я слышала имя, но старалась не верить. Я не хотела принимать его. Мне хотелось оторвать себе уши, чтобы не слышать его снова. Но оно словно эхо звучало в моей голове всё чаще, даже когда уже никто не произносил его вслух.
Ли Минхо.
Принц, изгнанный из дворца. Тот, кто однажды бросил вызов собственному брату. Говорили, что он безжалостен. Что его забавляет смотреть, как другие страдают. Что он пьёт до рассвета, смеётся, когда кровь льётся на пол.
Я заставляла себя не верить в слухи, пока не услышала шаги. Сначала — тяжёлый лязг замков, потом глухой голос стражника:
— Прибыл Его Высочество — Ли Минхо!
В подземелье ворвался свет факелов, слепящий после темноты. Шум стих мгновенно. Даже плач оборвался. Все опустили головы. Я тоже хотела — но не смогла. Любопытство оказалось сильнее страха.
На пороге показался величественный силуэт.
ОН вошёл спокойно, как будто пришёл в свой сад, а не в место, где хранят чужие судьбы. В тёмно-синем ханбоке, расшитом серебром. Волосы убраны в высокий узел, на нём — тонкая чёрная шапочка из шёлка, знак дворянского происхождения. Но больше всего поражал не наряд — а взгляд. Тёплый по цвету, но холодный внутри. Как солнце, отражённое во льду.
Он прошёл вдоль клеток, глядя на девушек, будто выбирал драгоценности на рынке. Его шаги были медленными, точными, уверенными. Каждое движение — словно выверено заранее. Я не знала, зачем, но не отвела глаз. А когда он остановился напротив меня, сердце будто перестало биться. Он поднял взгляд — прямо на меня.
— Эта? — спросил он лениво, даже не поворачиваясь к слуге.
Тот опустил голову:
— Её схватили у городской площади. Пыталась сопротивляться. Кричала.
Ли чуть усмехнулся:
— Кричала? Значит, живая.
Он подошёл ближе. Свет упал на его лицо — резкие линии, высокий нос, лёгкая тень от усталости под глазами. Не красивый в обычном смысле — опасно красивый. Такой, каким, наверное, и должен быть человек, у которого всё и все подчиняются страху.
Я сжала кулаки. Конечности онемели, но сидеть сложа руки я не намеревалась. Едва собрав остатки силы, вскочила и упала перед ним на колени, уткнувшись лбом в сырую солому.
— Прошу, смилуйтесь, Ваше Превосходительство... — голос дрожал, но я старалась говорить отчётливо, чтобы меня услышали. Кто-то из стражи дернулся, собираясь заставить меня замолчать, но жест Ли остановил мужчину; я снова склонила голову и продолжила, почти шёпотом, но с каждой фразой всё более решительно: — Моя мать очень больна. У неё, кроме меня, никого нет. Она просто умрёт, если я не вернусь.
На мгновение всё вокруг словно растворилось: слышен был только треск огня в факелах и собственное учащённое дыхание. И вдруг я ощутила мягкое, но настойчивое прикосновение мужских пальцев к подбородку — холод пробежал по телу. Это был он — Минхо. Он просунул руку между прутьями и поднял моё лицо так, что наши взгляды встретились.
Он посмотрел прямо в глаза и, не отводя взгляда, улыбнулся — медленно, почти ласково:
— Она всё равно умрёт, будешь ты с ней рядом или нет. Разве я не прав?
Меня снова бросило в дрожь — но уже не от холода, а от гнева. Его голос был спокойным, без издёвки, и оттого слова резали ещё глубже. Хотелось схватить его за руку, укусить, крикнуть — и я бы сделала это, будь у меня силы. Но тело не слушалось. Тогда заговорил язык, и я произнесла то, от чего в подземелье повисла тишина; слова, которые в этих стенах не осмеливался вымолвить, казалось бы, никто:
— Вы называете её смерть неизбежностью, — сказала я ровно, не сводя с него глаз. — Но разве вы тем самым не заковываете её в судьбу? Вы — не бог, Ли Минхо. Вы просто человек в красивой одежде, спрятавшийся за страхом и короной чужой власти. Вы играете в судью и палача, думая, что этим станете сильнее, а на самом деле воруетe у людей то, что им дороже всего — жизнь и надежду. Если у вас есть хоть частичка чести, отпустите меня к матери. Если нет — знайте: ваша жестокость не сделает вас бессмертным. Она лишь оставит вас одиноким в доме, где будут расти цветы, но никто не придёт поливать их слезами.
В подземелье послышался тихий вздох — кто-то поймал себя на том, что перестал дышать. Девушки в клетках переглянулись; в глазах некоторых — признание, в других — смятение. Стражники напряглись, готовые оборвать мою тираду, но Ли медленно поднял руку, и их движения застыли.
Он не ответил сразу. Его взгляд оставался холодным, но в нём мелькнуло что-то другое — не удивление и не гнев, а зыбкая тень интереса. Я чувствовала, как на моих губах остаётся привкус соли от слёз и внутреннего напряжения, а в груди — странное, режущее чувство: мне не хотелось отводить взгляд.
Весь подземный зал будто замер, и даже капли с потолка прекратили свой безмолвный отсчёт. Пламя факелов отражалось в его зрачках, и на мгновение мне показалось, будто я вижу в них что-то живое — пламя, которое давно горит внутри, но никого не согревает.
Затем Минхо чуть приподнял уголки губ — то ли усмешка, то ли тень улыбки. Он медленно убрал руку, оставив на моей коже след холода, и сказал негромко, почти шепотом:
— Хм...дерзкая.
Он обернулся к стражникам, словно разговор с пленницей был для него всего лишь мимолётным развлечением:
— Вы слышали? — его голос звучал спокойно, но в нём проскользнуло что-то ледяное. — Даже здесь находятся те, кто осмеливается спорить с судьбой.
Никто не ответил. Воины стояли, склонив головы. Тишина в подземелье была такой густой, что слышно, как потрескивает смола в факелах.
Минхо прошёлся вдоль решёток, неторопливо, как человек, которому принадлежит каждая тень в этом месте. Девушки старались не дышать. А я смотрела ему вслед — с отвращением и странным, пугающим интересом. И вдруг он остановился. На миг замер, будто что-то решил. Затем едва заметно кивнул — короткое, почти неуловимое движение.
— Её, — произнёс он тихо, но с нажимом.
Я не поняла, кому он сказал. Его глаза даже не повернулись в мою сторону, будто меня больше не существовало. Но стража переглянулась, и один из них едва заметно склонил голову, подтверждая, что понял приказ.
Ли уже шёл к выходу, когда факел у двери осветил его профиль. На лице играла лёгкая тень довольства — не радость, а скорее то хищное удовлетворение, которое появляется у человека, сделавшего выбор. Перед тем как исчезнуть в темноте коридора, он бросил через плечо:
— Отведите всё, что не стоит смотреть. Завтра решим, кому из них повезло.
Дверь захлопнулась. Шум шагов стих. Я осталась стоять на коленях, не чувствуя ни рук, ни ног. Сердце билось так сильно, что, казалось, его слышат все вокруг.
— Что...что он сказал? — спросила я шёпотом, оборачиваясь к девушкам.
Одна из них — та, что раньше пыталась меня успокоить, — опустила глаза.
— Он выбрал, — прошептала она. — Тебя.
Я не сразу поняла. Сначала — просто молчала. Потом холод пробежал по телу, и в груди что-то оборвалось. Выбрал? Для чего? Но, глядя на лица остальных, я вдруг поняла — лучше бы он прошёл мимо...