ГЛАВА ІІІ. «Тень под песнь каягыма»
***
После пощёчины я долго сидела, опустив голову, словно эта ладонь выбила из меня всё — и силы, и надежду, и гордость.
Ночь прошла, как нескончаемое наказание. Я пыталась не плакать, но мысли о матери терзали сильнее любого голода. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной вставало её лицо — уставшее, бледное, ожидающее меня. И чем дольше я сидела в этой тишине, тем яснее понимала: всё моё сопротивление — напрасно. Этот дом не выпустит меня. Ни просьбы, ни слёзы не растопят стены, возведённые страхом и властью.
К утру я и не заметила, как задремала на миг, обессиленная, но проснулась от звуков уже знакомых шагов — среди них слышались и новые.
Дверь распахнулась, и на пороге снова стояла та придворная дама — строгая, с лицом, в котором не было ни капли жалости. За её спиной стояла ещё одна женщина, постарше, с потемневшими руками и тихим, выученным взглядом.
— Она осмотрит тебя, — холодно произнесла придворная, словно оказала большую честь, объяснив причину прихода той женщины. — Ложись. Подними юбки и раздвинь ноги.
Я не сразу поняла смысл сказанного. В груди что-то оборвалось, дыхание застряло в горле.
— Что?.. — голос предательски дрогнул.
— Не заставляй повторять, — в её взгляде было что-то похожее на отвращение, но не ко мне — скорее, к моей слабости.
Я отпрянула, но тут же вошли две служанки. Они схватили меня за руки и прижали к постели, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление.
Всё происходило быстро, как во сне. Моё тело будто больше не принадлежало мне. Повитуха — или кто бы она ни была — действовала бесстрастно, не глядя в глаза. Металлический инструмент звякнул, холод коснулся кожи, и я поняла: меня проверяют. Проверяют, как животное перед продажей.
Стыд был таким сильным, что я едва могла дышать. Я знала, зачем это нужно. Он хотел убедиться, что та, кого он выбрал, «чиста». Я понимала это ещё тогда, когда услышала, что меня «избрали». Но теперь, лежа в этой комнате — раненая, обессиленная и охваченная мыслями о больной матери, — я совсем забыла, для чего я здесь.
Когда всё закончилось, я осталась лежать в том же непристойном положении, словно меня до сих пор удерживали невидимые руки, вдавливая в постель. С уголка глаза сорвалась одинокая, тяжёлая слеза. Мне было мерзко даже касаться самой себя.
Придворная дама бросила короткое:
— Его Светлость будет доволен, — и ушла, заперев за собой дверь.
Я ещё долго лежала, будто моё тело не хотело слушаться разума. Лишь когда почувствовала жгучее онемение конечностей, заставила себя пошевелиться. Я закутала ноги в юбки так, словно хотела построить из них стену, через которую никто не сможет пробраться, и свернулась в клубок, пытаясь усмирить дрожь обессиленного тела.
За всё это время я не притронулась к еде. Лишь выпила пару глотков воды и откусила кусочек рисового пирожка — но от него меня едва не вырвало. Желудок требовал пищи, но душа не принимала ничего.
Я сидела так долго — пока свет не начал гаснуть. Придворная дама изредка наведывалась ко мне, но ничего не говорила и не заставляла есть. Она лишь приносила и уносила, как будто просто проверяла, насколько меня хватит. А я не просила, не умоляла. Мысленно я уже умерла в этом доме, хотя тело ещё подавало признаки жизни.
Когда небо за окном стало цвета угольной пыли, я снова услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Не слуги. Не придворная. Их походку я узнала бы среди тысячи.
Он.
Я инстинктивно поджала к себе колени, вжимаясь в угол. Дыхание сбилось ещё до того, как дверь открылась. Ли Минхо вошёл сам — без стражи, но я видела их тени за порогом. Его шаги были спокойными, как у человека, привыкшего к власти, а взгляд — холодным, будто он смотрел не на человека, а на вещь, принадлежащую ему.
Я замерла, сильнее поджав под себя ноги. Страх, ненависть, отвращение — не уверена, что именно из этого сильнее сжимало мои внутренности. Я опустила голову и больше не смотрела на него — словно уже сдалась. Но так оно и есть: я решила отступить, но не закончить войну. Пока моё сердце бьётся, я снова и снова буду хвататься за ту тонкую нить надежды, которая вот-вот оборвётся.
— Значит, ты решила звать меня сама, — произнёс он, не спрашивая, а утверждая. — Смелость или глупость?
Я не подняла головы, пока не почувствовала, как он остановился передо мной.
— Я не знаю, почему я до сих пор жива, Ваше Высочество, — прошептала я. — Но раз мне суждено быть здесь, я буду. Я сделаю всё, что вы прикажете...только помогите моей больной матери. Прошу вас...
Он тихо усмехнулся, но в этом звуке не было тепла:
— Ты и так будешь делать всё, что я скажу, — Минхо вытащил меч. Звук стали заставил моё тело вздрогнуть. Он присел напротив и приподнял мой подбородок холодным лезвием, ловя мои избитые усталостью и отчаянием глаза. — Безродная смеет ставить мне условия? Думаешь, можешь торговаться со мной?
Острие едва коснулось кожи, но я не отпрянула. Я посмотрела ему прямо в глаза — и схватилась за лезвие рукой. Острая боль пронзила пальцы, потом шею, по которой потекла тонкая полоска крови. Но даже так, я не дрогнула. В этот момент физическая боль для меня не имела значения.
— Тогда убейте меня, Ваше Высочество, — выдохнула я. — Если моя мать умрёт, мне не за чем жить. Да...я рождена рабыней. Рождена, чтобы умереть. Поэтому просто убейте, — я закрыла глаза, ожидая холодного удара. Но вместо этого почувствовала, как сталь медленно отходит от горла. Минхо молчал. Потом я услышала его тихий смешок.
Когда я открыла глаза, он присел прямо передо мной — с выражением почти...довольным.
Его рука вдруг потянулась ко мне, и я инстинктивно дёрнулась. Он провёл пальцем по следу крови на моей шее — медленно, с каким-то извращённым наслаждением — и...облизнул его.
— Как для рабыни, кровь слишком уж сладкая, — прошептал он.
Я замерла, не зная, что страшнее — его жест или то, с каким наслаждением он это сделал.
Он выпрямился и вытер лезвие меча от следов моей крови белым платком, словно завершил изысканный ритуал.
— Ты обязательно умрёшь, — произнёс он спокойно, — но не сейчас. Я ещё не наигрался.
Он повернулся, будто собирался уйти. И я, сама не понимая зачем, произнесла:
— Вы злитесь на дворец...на короля. Но сгоняете свою ярость на невинных. Это жалко, Ваше Высочество.
Его шаг замер. Рука сжала рукоять меча так, что побелели костяшки. В следующее мгновение меч свистнул в воздухе — я вскрикнула. Что-то с грохотом упало рядом.
Я зажмурилась, дрожа, потом решилась — медленно открыла глаза. На полу, рядом со мной, лежал срезанный пополам цветок. Тот самый, что стоял в вазе у постели.
Принц Ли смотрел на меня неистовым взглядом. Его глаза — как у зверя, которого удерживает на цепи лишь остаток разума.
Кровь застыла в моих жилах, дыхание остановилось.
— В следующий раз, — произнёс он тихо, сквозь стиснутые зубы, — полетит голова...твоей матери, — и ушёл.
Я осталась одна. Окутанная ужасом, с эхом его голоса в голове: «...голова твоей матери...».
Холод в крови и страх переплелись в одно. И впервые за всё это время я по-настоящему поняла, что значит быть живой — лишь до тех пор, пока это кому-то интересно.
***
Тёмная и глухая ночь тянулась, словно вечность. За дверью — полнейшая тишина. За решётчатым окном — лишь лёгкий шелест деревьев, танцующих под песнь осеннего ветра. В комнате, освещённой одной лампой, было тепло, но я всё ещё дрожала — то ли от слабости, то ли от страха и волнения за матушку. Ей, наверное, холодно. Она голодна и...
С усталых глаз скатилась очередная слеза. Я оставила её на смерть. Я ничего не смогла сделать, чтобы вернуться к ней. Я не могла дышать — ведь уже не была уверена, жива ли она, или всё ещё борется за жизнь, которую я так старалась продлить.
Казалось, весь этот проклятый мир исчез. Меня ждала ещё одна длинная, бессонная ночь — но внезапный шум за дверью отвлёк меня. Моё тело напряглось, и я уже смотрела на дверь, к которой спешили быстрые шаги.
Когда дверь распахнулась, в комнату поспешно вошла придворная дама и несколько служанок с баулами и одеждой в руках. Всё произошло так быстро, что я даже не успела понять, что происходит.
— Вставай, нужно приготовиться, — придворная дама схватила меня за руку и настойчиво потянула на себя, заставив подняться на ватные ноги.
— О чём вы? Что происходит? — прохрипела я, наблюдая, как служанки раскладывают косметику, украшения и заколки для волос.
— Его Высочество требует развлечения, — заявила женщина, и моё сердце застыло от этих слов. — Он хочет, чтобы ты станцевала для него.
— Что?.. — я не могла поверить в услышанное, хотя меня уже раздевали, облачая в яркий наряд танцовщицы. — Танец? — переспросила я, не веря, что правильно поняла. — Но...на улице глубокая ночь! А я...я не умею танцевать. Я не танцовщица.
— Кого это волнует? — прервала придворная дама, резко дёрнув за завязки ханбока. Я пошатнулась. — Просто танцуй, если сказано. И помалкивай.
Я хотела возразить, но меня тут же усадили на пол, приступив к причёске и лицу, которому пытались придать свежести. Служанки действовали слишком быстро, слишком уверенно — будто делали это ежедневно. А я сидела и пыталась осознать, что ждёт меня впереди. В голове не укладывалась мысль о том, что меня вот-вот поведут в покои принца-тирана — и я должна буду исполнять танец, которого никогда не исполняла. А может, танец — лишь начало? Неужели в эту ночь свершится то, чего я не смогу простить даже самой себе? Нет...я не хотела даже думать об этом.
Я не знаю, сколько заняли приготовления, но служанки справились быстрее, чем можно было ожидать. Я уже стояла в пёстром наряде из дорогой ткани. Волосы собраны в высокую причёску, усыпанную заколками с камнями. На лице — пудра, румяна и помада, скрывающая бледность губ. Всё это сдавливало моё ослабленное тело, а обувь жгла стопы, израненные при попытке побега.
Меня впервые вывели из комнаты, ведя коридорами, пока мы не вышли на улицу. Вокруг — несколько стражей, шум ветра и звуки музыки, доносящиеся из главного корпуса. Придворная дама держала меня за локоть, чтобы я не споткнулась о подол пышных юбок.
С каждым шагом, приближавшим меня к покоям Его Высочества, игра каягыма становилась громче — словно предупреждение: он уже близко. В голове мутилось, ноги двигались автоматически, а пальцы судорожно сжимали ткань юбок. Я не могла сбежать, не могла отказаться, не могла защититься. Я просто новая игрушка изгнанного принца, которому захотелось развлечься посреди ночи.
Когда мы оказались перед дверью, я судорожно вдохнула — будто воздух был последним, что мне позволено взять с собой.
— Ваше Высочество, Хаин прибыла, чтобы исполнить для вас танец, — громко произнесла придворная. Музыка стихла. Затем она открыла дверь и, заставив меня опустить голову, подтолкнула внутрь.
В комнате пахло благовониями и алкоголем. Я не поднимала головы, но краем глаза увидела молодую девушку с музыкальным инструментом и двоих слуг с кувшинами. Повисла пугающая тишина — Ли молчал. Все молчали. Я не знала, чего ждать. И всё же решилась поднять глаза.
Минхо сидел на постели. Его халат небрежно распахнут, обнажая напряжённые мышцы. Волосы выбились из пучка. На лице — каменная усталость, в глазах — тьма и вино. Он дрогнул уголками губ и, опрокинув чашу, жадно допил вино до дна.
— Музыку, — громко приказал он, с глухим стуком ставя чашу на столик.
Каягым вновь заиграл, наполняя комнату ритмами. Я услышала за спиной холодное шептание придворной:
— Танцуй.
Но тело не слушалось.
— Просто танцуй, чего стоишь! — женщина толкнула меня вперёд.
Я едва дышала. Сделала шаг. Ещё один. Начала двигаться — неуклюже, неуверенно, словно марионетка. Руки рисовали в воздухе жалкие дуги, ткань ханбока летала следом. Я не знала, как надо, просто двигалась. Пыталась кружиться, делать шаги, удерживая равновесие. Мои глаза были опущены — я боялась увидеть его взгляд.
— Быстрее! — голос Минхо прорезал воздух, и музыка ускорилась. Я старалась поспевать, кружилась, не чувствуя ног. Раны на стопах снова раскрылись, белые носки стали алыми. Ещё миг — и я упаду.
— Хватит! — приказал он. Я рухнула на пол, ровно в тот момент, когда музыка смолкла.
Тишина. Лишь моё тяжёлое дыхание. Я опиралась руками о пол, боясь потерять сознание.
— Убирайтесь все, — прорычал Минхо, и каждый начал двигаться к двери, словно каждое мгновение было на счету.
Я рыпнулась. Я хотела так же быстро встать на ноги и просто уйти вместе со всеми. Я думала, что мне осталось лишь найти силы покинуть его покои, чтобы всё это наконец закончилось. Но когда он произнёс:
— Все, кроме Хаин, — я поняла: танец и правда был только началом.
Всё будто рухнуло. Когда я подняла голову и осознала, что в комнате остались только он и я, внутри всё похолодело. Я посмотрела в его сторону, словно на свою смерть. На его лице не было ни тепла, ни тени улыбки. Ли пронизывал меня взглядом с головы до ног — тем самым, от которого тело невольно сжимается и холодает.
— Подойди, — наконец произнёс он. — Живо!
Я не знаю, откуда взяла силы, но, путаясь в юбках, поспешила к нему и тут же повалилась на колени, покорно опустив голову. Я больше не могла думать — я просто исполняла приказ, будто дрессированное животное.
— Сядь ко мне, — он положил ладонь на постель рядом. — Не заставляй меня ждать, я и так не в настроении.
Моё тело сдвинулось с места. Я не помню, как смогла перебороть себя и просто сесть рядом — так близко, что чувствовала не только запах выпивки, но и исходящее от него тепло. Пальцы намертво вцепились в юбки, когда его рука коснулась ленточки на моём ханбоке. Я не поднимала лица. Не могла смотреть на него. Я просто ждала того, чего не могла избежать.
Когда он потянул за узел ленточки, мой верхний халат податливо распахнулся, и в этот момент дыхание предательски сорвалось — громко, так, что даже он услышал.
Я уже чувствовала себя мёртвой. Поэтому слова, которые я произнесла в тот момент, меня уже не пугали.
— Вы потеряли свою мать, — прошептала я. Его рука замерла. — Вам ведь хорошо известно, как это...
— Как ты смеешь говорить о моей матери?! — его пальцы мгновенно сомкнулись на моём горле. Я захрипела, но не отвела взгляда.
— Вы должны...понять, — выдохнула я, хрипя, — так же, как и для вас она была единственным близким человеком, так и для меня — моя мама... — слёзы потекли по щекам, но я не отводила взгляда от его глаз. — Вы правы, она всё равно умрёт...но я не хочу, чтобы она умерла одна. Вы должны знать, каково это — терять того, кто был всем.
Я не была уверена, что хоть одно слово способно растопить его сердце. Я говорила, опираясь на слухи о его матери, что годами ходили среди люда. Но в какой-то момент я заметила, как в его холодных и беспощадных глазах что-то дрогнуло — несмотря на то, как он пытался это подавить. Более того, я ощутила, что его рука чуть ослабила хватку, и смогла вдохнуть свободнее.
Он будто хотел сдаться, но что-то заставляло его держать меня — словно боялся показать слабость. Боялся боли.
Я могла ошибаться. Возможно, всё это мне показалось. Или я просто хотела это увидеть в его глазах.
— Ваше Высочество, вы не здоровы? — я сама не поняла, как озвучила эту мысль вслух. Но чем дольше смотрела на него, тем отчётливее замечала признаки. — Ваше правое плечо... Вы страдаете от боли, верно?
Он отпустил меня. Я задыхалась, хватая воздух, ощущая на коже след его пальцев.
— Кто ты такая? — тихо, почти удивлённо спросил он. — Как ты узнала?
Я сглотнула и с трудом выровняла голос:
— Мой покойный отец был лекарем. Он успел кое-чему научить меня, — я подняла на него более уверенный взгляд, хоть тело всё ещё отзывалось трепетом. — Мне не составит труда визуально определить, что вы страдаете бессонницей, Ваше Высочество. Судя по движению вашей руки, напряжению мышц и вынужденному положению, когда вы сидите...у вас проблемы с плечом.
— Тц... — его усмешка была скорее нервной, чем гневной. — А может, ты просто шарлатанка? Хм...дочь лекаря? Тогда почему твоя мать умирает?
Я сглотнула, но не опустила глаз:
— От хвори моей матери нет лекарств. Вы ведь знаете, есть болезни, с которыми даже королевские лекари не способны справиться. Но я...я думаю, смогу помочь вам с вашей проблемой, — произнесла я с такой уверенностью, будто сама судьба шептала мне слова.
Сердце билось не от страха — от осознания: я всё ещё могу бороться. Ведь у каждого, даже у тирана, есть трещина, в которую проникает свет. Даже у Ли Минхо...