IV
Ночью, когда все легли спать, Кассиопея отправилась в храм отбывать своё наказание. Во время этого наказания время сна укорачивалось на четыре часа, и разрешалось спать только с часу до пяти утра, после чего продолжались обычные обязанности. Хоть это и звучало легко, но на деле в течение этих десяти дней организм достаточно изнурялся от недостаточного сна, и в добавок к этому ученику не давали ни минуты на отдых, нагружая тройной физической работой. В случае медлительности и не успевания ученика ждала порка кнутом. И во время ночной медитации нельзя было уснуть, иначе проверяющие монахи могли легко окатить ледяной водой. Ни болезнь, ни усталость не служили освобождением от наказания.
Заранее приготовившись умереть со скуки и усталости, Кассиопея была приятно удивлена: кроме неё, в храме был ещё один ученик - он сидел в нескольких метрах от неё. При тусклом свете бумажного фонаря было трудно разглядеть его лицо, но он всё же показался ей смутно знакомым, только она никак не могла вспомнить, где она его встречала.
В пустом храме, где не были ни души, кроме них двоих, невольно начинаешь интересоваться своим товарищем по беде. И просидев полчаса в тишине, она не выдержала, и подсела к нему ближе. Это оказался юноша примерно её возраста, с жилистым телосложением и с длинными тёмными волосами собранные в пучок. Его глаза были плотно закрыты, а брови тесно сжаты от злости. Край его тонких, аккуратных губ подёргивался, будто он внутренне с кем-то ругался, а руки крепко сжались в кулак. Но больше всего её привлекло другое - под обоими глазами, виднелись две маленькие одинаковые родинки, расположившиеся одна чуть ниже другой. Они были настолько уникальны, что Кассиопея невольно задержала на них взгляд.
- Эй, - шёпотом окликнула она его. Тот медленно открыл глаза, и вгляделся на неё вопросительным выражением лица. – Тебя за что наказали?
- Обматерил своего наставника, - серьезным тоном ответил он. По его напряженному лицу было видно, как сильно он раздражён.
- Здорово! – прыснула со смеху Кассиопея.
- А тебя за что?
- Залезла ночью на Наставника Нуа, - скривила она лицо.
- Да ты с ума сошла! – засмеялся он.
- Сам не лучше! И насколько ты дней?
- Сказали на десять. Сегодня второй. А ты?
- Тоже.
- Меня зовут Орама.
- А мен...
- Кассиопея, - прервал он её. – Я знаю.
- Откуда? – удивилась она.
- Ты что, забыла, как чуть не отрубила мне руку? – его бровь изящно изогнулась змейкой.
Вот оно что! Это был тот самый ученик, которому она в первые дни чуть не отрубила всю руку топором. В итоге она отсекла ему всего лишь пару миллиметров правого мизинца.
- Приношу свои глубочайшие извинения, Господин Орама, - чуть склонила она голову. – В первые дни я совсем не умела пользоваться топором. Как Ваш мизинец? – спросила она, не поднимая головы.
- Зажил, - поднял он мизинец и задумчиво обсмотрел его со всех ракурсов.
- Значит, можно снова на ты, - усмехнулась она, резко подняв голову.
- Эй, у тебя что, вежливость только к тем, кого ты ранила?
- Мы ведь оба всего лишь ученики, и, наверное, одного возраста. А значит, можно без формальностей, - развела она руки.
Орама хмыкнул.
- Говорят, ты пришла сюда ради какого-то мужчины? – по его лицу поползла несмешливая улыбка.
- На Горе Рух ведь не сплетничают. Так откуда ты так много знаешь? – сощурила она глаза.
- Кто сказал не сплетничают? Это просто ты вечно таскаешься за своим «принцессой» и ни с кем не разговариваешь. Ей-богу, я много раз слышал истории, как мужчина пересекал моря и восходил на вершины гор ради своей возлюбленной. Но чтобы женщина пошла на такое... это действительно ново. О, времена! О, нравы! – захихикал он.
- Молчал бы! А сам-то чего здесь? Больно ты не похож на человека ищущего духовного развития. С виду скажешь балбес!
- Что? Разозлилась? – ехидно ухмыльнулся он. – На правду ведь не обижаются. А местное духовное развитие мне даром не сдалось, – сморщил он нос. - Меня отправили сюда в наказание. Один монах напел моим родителям, - вытянул он лицо, надул губки и тонким, манерным голосом продолжил: - что Гора Рух спасает испорченные сердца.
- Должно быть хорошенько ты напортачил, раз кровные родители отправили свою кровь и плоть неведомо куда.
- Не сказать, чтобы что-то серьезное... - задумался он. – Хотя, может так оно и было.
Кассиопея и Орама были чересчур фамильярны и вволю не воспитаны по своей природе, отчего быстро нашли общий язык. Они разговаривали друг с другом без стеснения и притворной вежливости, совсем как старые друзья. На удивление, никто не приходил проверять наказанных учеников, отчего они все четыре часа посвятили болтовне. Они разговаривали о своём прошлом, временами делая друг другу колкие замечания, издевательски подтрунивая над оппонентом. Оказалось, он сын богатого торговца из соседней страны Эрида. Он был знатным хулиганом и драчуном, за что отчаявшиеся родители отправили его на перевоспитание. Хоть он и появился здесь за полгода до Кассиопеи, как видно по результатам, он и не думал меняться.
К часу ночи они отправились по своим хижинам, а в пять утра снова были на ногах. Кассиопея пока не чувствовала усталости, и приготовив завтрак, бодро отправилась выполнять свои обязанности. Тренировки тоже давались ей легко. Она искренне верила в свой исключительный талант, проделывая всё без особых усилий, в то время как остальные ученики вечно ходили с уставшими гримасами. Только в этом была лишь половина её заслуги, остальная половина принадлежала её наставнице, которая бережно к ней относилась. Даже сейчас, во время наказания, она не нагружала её сверх меры, всегда давая время на отдых, и прошлой ночью специально не пошла проверять прилежное отбывание наказания своей ученицы.
К девяти вечера, Кассиопея уже сидела внутри храма, когда вошёл Орама.
- О, здравствуй, бесстыдница, - поприветствовал он её уставшим видом, подходя к ней поближе.
- Добрый вечер, сквернослов, - ответила она с ухмылкой.
- Как прошёл Ваш день, товарищ?
- Одна тоска. А у Вас, мой дражайший друг?
- Скука смертная. Мой наставник заставил меня тренироваться до полусмерти, - рухнул он на пол. – Это всего лишь третий день наказания, а я устал как собака.
- Неужели великий хулиган из Эриды настолько слаб, что сдулся к третьему дню?
- У великого хулигана жестокий наставник, - вздохнул он с закрытыми глазами, откидываясь на спину.
- Эй, ты что, собрался спать?
- А что?
- Вдруг придут проверить, и тебя окатят ледяной водой?
- Так ты посиди на страже, как придут сразу разбудишь.
- А что мне за это будет?
- Я тебе заплачу. Только не сейчас, а когда вернусь обратно домой. Идёт?
- Идёт. Дашь мне по двадцать пять золотых за час.
— Это же грабёж... - слабо запротестовал Орама. - Ладно, будь по-твоему... - произнёс он угасающим голосом.
Спустя час весь храм охватили испуганные крики Орамы и Кассиопеи. Они как угорелые вскочили с места, испуганно озаряясь вокруг. Они отчаянно пытались понять, что происходит. Перед ними стоял пожилой мужчина с пустым ведром в руках, в то время как по ученикам стекали ледяные капели воды. Оказалось, они оба случайно уснули. Орама – от усталости, Кассиопея - со скуки.
- Наставник! – взревел Орама. – З-за что Вы т-так? – спросил он дрожащими губами, всем телом сжимаясь в маленький комок.
- Вы наказаны! Спать строго запрещено! – ответил наставник, ставя ведро на пол. – Сядьте как полагает и начните медитировать.
Кассиопея до сих пор собиралась с мыслями. Её жутко знобило, и она дрожала словно листик на ветру. Но больше чувства холода, она испытывала большой шок. Её силой выдернули ото сна облив ледяной водой. Это было первое подобное пробуждение за все шестнадцать лет!
- Сели! – громко произнёс старик.
Чувствуя всё большее раздражение, особенно от вида и голоса этого старика, она злобно на него воззрилась несколько секунд. «Да как ты посмел!» - хотела она крикнуть, но не успела вытянуться во весь рост, как что-то тоненькое молниеносно взметнуло в воздухе, и она почувствовала резкую боль на левой икре, на ряду с громким щелчком. Она тут же рухнула на колени. Подняв беспомощный взгляд на старика, она увидела в его руках длинный черный кнут, который он наматывал обратно. Мокрая одежда приумножила силу удара, и полоса, куда пришёлся удар зудела словно от укуса тысячи насекомых.
- Ах ты, старая дрянь, выродок низкосортная, как ты посмел?! – крикнул Орама, увидев, как Кассиопею ударили.
От его слов наставник мгновенно рассвирепел и начал избивать Ораму изо всех сил. Упав на землю, Орама закрыл лицо руками. Но не смотря на боль, он ни на секунду не затыкался, продолжая поливать наставника гнусными словами. От всей ситуации Кассиопея опешила ещё больше и замерла, согнувшись в одном колене. Сегодня её не только впервые облили водой, но и посмели хлестнуть кнутом! Всё казалось настолько абсурдным! Особенно для неё, избалованной жизнью дочери богача. Физический труд она стерпела, к раннему подъёму и еде приспособилась, боевые искусства безропотно изучала. Ей без того пришлось за эти месяцы изрядно себя ломать. Но чтобы её посмели наказать, бить или обливать водой? Нет уж, это выходило за рамки!
Она заново встала, но увидев это, занятый битьем Орамы, Наставник переключился на неё:
- Смеешь не слушаться? – спросил он, и заново запустил свой кнут. Его раздражал пронзительный взгляд Кассиопеи полный ненависти.
На этот раз удар пришёлся на её руку и часть спины. Она вздрогнула, но стерпела удар не согнувшись. Её глаза налились кровью, делая взгляд более яростным. Она тяжело дышала, на сжатых кулаках вздулись вены. Словно переполненная чаша, она готова была взорваться в любую секунду. От её взгляда по спине наставника прошёлся холод. Он ещё раз запустил свой кнут. Только удар пришёлся не по цели. Кассиопея перехватила удар, и он громким шлепком врезался ей в ладонь, отдавая ужасающей болью по всей руке. Стерпев боль, она тут же сжала руку, и резко потянула кнут, вырвав его из рук наставника.
- Орама! – крикнула она. Раненная рука всё еще дрожала, еле держа кнут. – Вставай! Сейчас мы научим этого подонка правильным манерам...
...
На утро весть о случившемся облетела всю гору. Двоим виновникам связали ноги и руки со спины, поставив на колени перед храмом. Они выглядели словно пойманные тигры, всё время брыкаясь и шипя на остальных. А их лица переполнены злостью, без капли раскаяния. Окружившие их монахи перешёптывались, то и дело неодобрительно качая головой и бросая на них осуждающие взгляды. Ученики же выглядели более воодушевленно, подобная выходка была для них в новинку, и они с интересом разглядывали лица смельчаков. Один лишь Генота выглядел темнее ночи, с напряженным лицом и сжатыми кулаками.
- Что? – послышался удивленный шёпот. – Они избили наставника Сибара?
- Да, - послышался тихий голос. – Избили его кнутом, до потери сознания. Он весь истёк кровью!
Кассиопея и Орама одновременно закатили глаза. Не настолько они бездушны чтобы избивать старика до потери сознания. Они всего лишь вернули ему ровно столько ударов, сколькими он ударил их – Кассиопея три, а Орама четыре. В итоге от семи ударов старик взревел как раненный зверь, и поспешил позвать на помощь. И с момента как его спасли он разыгрывал из себя бедного мученика, незаслуженно избитого до полусмерти. Хотя на деле он не получил значительных ран, ведь ученики били его щадя, вкладывая лишь четверть своей силы. Их целью было всего лишь напугать старика, но кто же знал, что на утро будет такой переполох и им устроят общественный суд.
Старик Сибара стоял в середине круга, черпая сочувствие окружающих вёдрами. Стоило кому-то в поддержке похлопать его, как его лицо тут же искажалось в страдальческой гримасе, словно ему размозжили глубокую рану. Весь его вид побитой собаки вызывал уйму жалости в его сторону и лютой ненависти к двоим чудовищам. Орама и Кассиопея хотели возразить, но видя, как старик первоклассно разыгрывает роль жертвы, поняли, что им ни за что не поверят.
- Безобразие! – крикнул кто-то.
- Звери! – подхватил другой.
- Да как у Вас только рука поднялась, нелюди?!
- Негодяи!
Толпа разом подхватила ругательства, и каждый считал своим долгом вставить хотя бы одно слово, а лучше целую фразу. И чем обиднее, тем лучше. Это было похоже на игру слов, где игроки беспрерывно говорили по слову, подхватывая друг друга по очереди. Только слова и ситуация были совсем не шуточные.
Лицо Кассиопеи становилось всё тучнее. Брошенные в её адрес слова словно кинжалы, вонзались в её гордость. Злость, обида, ненависть, смешались в дремучий яд, который разливался по её сердцу, заставляя сжиматься от боли. Она чувствовала себя униженной, стоя на коленях перед столькими людьми. Не обработанные раны, полученные от кнута, до сих пор ныли, напоминая о несправедливости. Горло быстро сжималось, от растущего кома, и к глазам подступали слёзы. Она всеми силами пыталась держать себя в руках, но окружающие оказывали слишком большое давление. Она беззащитно озиралась вокруг, и встретив в ответ лишь разъярённые взгляды, виновато опустила голову. Это было слишком. Она больше не могла сдерживаться.
Вот-вот она собиралась разрыдаться у всех на глазах, как все разом замолкли. Внезапно образовалась гробовая тишина. Не поняв, что происходит, Кассиопея тут же подняла голову. Все монахи застыли, удивленно смотря куда-то за спину Кассиопеи и Орамы. Проследив за взглядами, Кассиопея тоже обернулась и увидела, как из глубин храма показался человек в белой накидке. Это оказался старик восьмидесяти лет, с длинной поседевшей бородой ниспадающей до солнечного сплетения. Он был очень высок и худ, но не смотря на свой возраст, его осанка оставалась всё так же величественно прямой. Он шёл медленными, но очень плавными шагами, держа в руках трость, которой прощупывал дорогу.
- С-старейшина! – крикнул кто-то, и все разом поклонились.
Старейшина остановился прямо позади Кассиопеи и Орамы. Обе, увидев старика вблизи, невольно вздрогнули от испуга. Глаза старейшины были абсолютно белыми, как у слепого. В них не было зрачков.
- Пока я шёл, - закрыл он глаза и начал он спокойным, ровным голосом, - мне посчастливилось услышать столько новых слов... Я удивлён, что монахи Горы Рух умеют так хорошо браниться, - уголок его губ чуть приподнялся.
Всех стоявших обдало холодом, и они попятились назад. Всем стало жутко неудобно, и они не знали в какой дыре скрыться. В то время старейшина продолжил:
- Что такого произошло, что Вы устроили такой переполох?
Хоть все технические вопросы на Горе Рух решал Наставник Нуа, Старейшина считался главным во всей горе и был единственным просветлённым. Редко кто видел его в живую, потому как Старейшина годами находился в беспрерывной медитации в самой глубокой пещере. Он мог выходить раз в несколько лет, и многие монахи не видели его даже издали. И вот он, стоит перед всеми воочию, во всём своём великолепии, обескураживая всех стоящих.
В момент, когда стоявшие не решались подать голоса, вперёд вышел Наставник Сибара. Он был достаточно труслив, чтобы остаться в тени, но так как он главный зачинщик, у него не было другого выбора. К тому же он боялся, что двое учеников расскажут свою версию случившегося и Старейшина поверит им. А это означало упасть в грязь лицом и опозорить своё имя на всю оставшуюся жизнь. Поэтому опередив всех, он в утрированных красках рассказал о ночном происшествий, где его беспощадно избили.
Старейшина внимательно слушал Сибару, в то время как свободной рукой мягко поглаживал голову Кассиопею. Та, оцепенев от неожиданной ласки, не смела шевельнуться. Только что её забрасывали словесными камнями, а теперь нежно гладили по голове. Гора Рух казалась ей все более безумной. Наставник Сибара же, продолжая говорить, неуверенно поглядывал на руку Старейшины, которая лежала на голове Кассиопеи. Он не мог понять, что собирается предпринять Старейшина, но то, что он одаривает Кассиопею столь щедрым вниманием, ничего хорошего не сулило.
- И что Вы предлагаете, наставник Сибара? – спросил Старейшина, когда тот закончил говорить.
- Я хочу, чтобы их наказали пятьюдесятью ударами кнута.
Все разом ахнули. Для столь юных, не окрепших учеников пятьдесят ударов были слишком суровым наказанием. От этого на их телах на всю жизнь могут остаться шрамы, что было бы особенно критично для Кассиопеи.
- Прошу прощения, Старейшина! – вышел вперёд Генота. Он ничего не знал про Старейшину и впервые его видел, отчего не ведал перед ним страха. – Эти двое хоть и виноваты, но не настолько чтобы заслуживать подобное наказание.
- Верно, - вышла следом Наставница Эа. – Утром, когда я осматривала Наставника Сибару, я не обнаружила никаких глубоких ран.
- Эа! – крикнул Сибара, растерянным взглядом. Он не мог поверить, что его товарищ предал его в такую минуту. Эа же целенаправленно избегала его взгляда, притворяясь что не замечает, продолжая смотреть только вперёд.
- Я Вам верю, - сказал Старейшина. Его голос обладал удивительными успокаивающими свойствами, и сердца двоих виновных налились теплом, который тут же погас, стоило Старейшине продолжить: – Но это не отменяет того факта, что эти двое нарушили правило и заснули во время наказания. Неважно насколько глубоки раны наставника Сибары. Эти двое посмели поднять руку на человека, пришедшего их проверить.
- Верно! – гордо заявил Сибара, радостно сияя, что Старейшина встал на его сторону.
- Оба получат по пятьдесят ударов, и их наказание продлится ровно месяц, - сказал Старейшина. Затем повернувшись, той же лёгкой походкой скрылся в глубинах храма.
Как только Старейшина скрылся из виду, приговор немедленно привели в действие. Сибара, которому только что было трудно передвигаться, восполнился удивительным энтузиазмом, и чуть ли не вприпрыжку побежал за кнутом. Кассиопея и Орама совсем отчаявшись, перестали отслеживать происходящее. Лишь стояли, поникнув головами вниз, в ожидании своих наказании.
- Нужно было избить его до смерти, - произнёс рядом стоящий Омара. Его тихий голос был полон печали. Хоть они были вволю дерзки и отважны, но всё ещё оставались детьми, которым не хватало утешения и поддержки в этот момент.
- В следующий раз обязательно так и поступим, - так же тихо ответила Кассиопея. Их голоса больше не звучали так уверенно, как прежде. Они были похожи на угасающие огоньки.
Старик Сибара быстро вернулся, держа в руках два тоненьких кнута. При виде него, тела обоих болезненно напряглись, вновь возрождая в памяти удары. «И откуда во всей просветлённости этого места, тут взяться кнутам, тем более двум?» - подумала Кассиопея, не упуская из виду ни одно движение старика.
Старик же являлся страстным поклонником кнутов, и сам изготовил больше десятка видов. Для наказания учеников хватило бы одного кнута, но ему захотелось узреть в деле две своих последних работ, которыми он особенно гордился. Воодушевлённый старик подошёл к Ораме со спины и злорадно оскалившись, заговорил:
- Пощады не ждите, паршивцы, - замахнулся он.
Кнут лезвием полоснул по спине Орамы, от чего тот резко выгнулся. Его лицо исказилось болью, и он силой поджал губы, из которого невольно вырвался вскрик. По звуку было ясно, что этот удар был намного сильнее вчерашнего. Таких предстояло ещё сорок девять...
Кассиопея впервые стала свидетелем подобного насилия, и думала, что её сердце разорвётся от боли. Орама кричал, выл, и извивался под ударами кнута словно проткнутый змей. Кассиопея хотела отвернуться, но не могла, её тело совсем обмякло. Она хотела заткнуть уши, но связанные руки не позволяли, и его крики приумноженным эхом отдавались внутри её головы. По её щекам безостановочно текли слёзы, пока она вынужденно смотрела на страдания своего друга, не в силах ничем помочь.
Ужасающая жестокость заставила смотревших монахов побелеть. Некоторые даже пытались просить наставника Сибару быть помягче, но обезумевший старик никого не слушал. Он в экстазе замахивался всё новым ударом, лицом полоумного блаженства.
К моменту, как Орама получил пятидесятый удар, его тело было похоже на кровавое месиво, без единого живого места. Никто бы не догадался что его одежда изначально была белой. От него осталось лишь изодранное, измученное тело, обессиленно упавшее наземь. Снег вокруг покрылся красными пятнами от обрызганной повсюду крови, а Орама лежал посередине всего словно центр адского цветка. Он потерял сознание ещё пару ударов назад, но несмотря на это, старик его добил до последнего пятидесятого.
Запыхавшись, Сибара беззаботно улыбнулся. Он не выглядел словно палач, исполняющую свою работу. Всем было видно, как ему нравилось совершать насилие над Орамой, оттого у всех по спине обдало холодом и волосы становились дыбом. Столь мудрый, добродетельный взрослый в глазах остальных, он не смог скрыть свою истинную сущность в этот раз. Радостное чувство наслаждения совсем затуманило разум, заставив позабыть о натянутом притворстве.
- Теперь твой черёд, красавица, - посмотрел он на Кассиопею.
Насмотревшись мук своего друга, Кассиопея приняла их как свои. Её тело испытывало ту же боль, что и Орама, отчего ей казалось, что все эти пятьдесят ударов она пережила вместе с ним. И теперь ей совсем не было страшно, вместо этого она ощущала огромную тяжесть на душе. Слезы никак не прекращались, размывая обзор. Она прерывисто дышала, не отрываясь от кровавого цветка перед ней.
- И всё-таки, - перевела она остекленевший взгляд на Сибару, - ты - дрянь, - бросила она с отвращением, будто смотрела на что-то омерзительное.
Устав от битья Орамы, старик собирался сжалится над Кассиопеей, и передать её наказание другому. Однако услышав её слова, он воспылал новой волной гнева, и решил взяться за неё самому.
Как и ожидалось от Сибары, он не уступил ни её полу, ни хрупкости тела, ни молодому возрасту. Подобного зрелища во второй раз никто не выдержал, и все монахи с учениками поспешили вернуться обратно, лишь бы не видеть жестокое избиение юной ученицы. Только как бы далеко они не ушли, мучительные стенания Кассиопеи всё равно отчётливо доходили до их ушей. Сибара безжалостно терзал её спину, наполняясь энергией с каждым ударом. Кассиопее казалось, что её бьют сотни человек за раз, а вместо кнута в его руке была дубина с железными шипами. Каждый удар вызывал ужасающее головокружение и всё разом меркло. Спина заживо сгорала под пламенем боли, лишая её рассудка. Из неё выбивали саму жизнь.
Она не выдержала пятидесяти ударов. Тридцать девятый удар лишил её сознания, и она ничком повалилась на снег. Картина стояла страшная. Два окровавленных, истерзанных тела лежали бок о бок, с застывшим выражением боли на лице. По рубцам на спине не прекращаясь стекали струйки тёплой крови. И над ними возвышался Сибара, создавая клумбы пара своим тяжелым дыханием. Он решил сжалиться над Кассиопеей, и не добивать её последними одиннадцатью ударами. И свой поступок он счёл истинно благородным. Оба кнута оправдали его ожидания, и довольный собой, он напоследок умиротворённо ухмыльнулся, вытер кнут, и отправился в сторону своей хижины, оставляя учеников валяться на снегу.