Дьявольская ласка

Маша стояла у школьного шкафчика, жуя резинку и притворяясь, что ей абсолютно плевать, кто прошёл мимо. Хотя, если бы это был Эш Ройс, она бы, вероятно, уронила себя, шкафчик и половину здания.

— Ну ты и залипла, — голос Лео в ухо. — Это шкафчик с секретами? Или просто снова проигрываешь мысленной битве с воздухом?

— Мысленно оскорбляю мир, — буркнула Маша. — Хочешь присоединиться?

— Всегда. У меня даже абонемент.

Он ухмыльнулся, а рядом подскочила Эвита, уже с кофе, который пах ванилью и предательством.

— Я взяла тебе, — махнула она стаканом. — Он... со сливками. Потому что ты выглядишь как человек, которого ночью преследовали совесть и демоны.

Маша чуть не подавилась смешком. Совесть и демоны. Почти.

— Почти угадала.

— Угу. А что у тебя с лицом? — Лео щурился, как кот на солнце. — Такая, будто видела привидение. Или бывшего, которого никогда не было.

— Это стиль «я проснулась в кружеве и обняла психопата». Новый тренд. Скоро на TikTok.

Они ржали, она улыбалась, но внутри всё ещё держалась тень того момента. Улыбка Эша. Его взгляд. Тёплая, пугающая рука на спине.
Почему я это сделала?
Почему не хочу забыть?

На уроке истории она писала в тетради:
«Забвение — не побег, а предательство себя».
Надпись выглядела слишком драматично, чтобы быть безобидной. Она зачеркнула.

День тянулся, как жвачка, пережёванная и всё ещё сладкая. Обеды, перемены, шутки.
Эвита рассказала, что у неё снова краш на старшего парня из биологии — "да он такой мрачный, как дождь по стеклу!"
Лео пытался разыграть учителя, подменив аудиозапись презентации на песню из "Шрека".

Маша смеялась. Иногда по-настоящему. Иногда — чтобы не думать.

После школы всё разошлись. Эвита осталась в школе. Лео сказал, что за ним заедет сестра.
Маша вдруг оказалась одна на школьном крыльце.
Осень уже брала своё — ветер тянул подол куртки, воздух пах листьями и холодом.

И вдруг — низкий рык двигателя. Машина.

Не просто машина.
Тёмный автомобиль с тонированными стёклами. Совершенно выбивающийся из школьной парковки.

Окно медленно опустилось.

Светло-серые глаза смотрели на неё, не двигаясь.

— Подвезти? — спокойно, почти лениво.

Маша прищурилась.

— Ты хочешь похитить меня? Или просто слишком любишь драму?

— Я всегда люблю драму. Особенно с тобой.

Она подошла ближе. Сердце прыгало.

— А если я скажу нет?

— Тогда я просто останусь сидеть. Смотреть, как ты дрожишь от холода. И наслаждаться видом.

Маша вздохнула. Обошла машину. Села.

Внутри пахло кожей. И чем-то дорогим. И — как ни странно — безопасным.

— Ты вёл себя как мудак, — сказала она, пристёгивая ремень.

— Согласен.
Пауза.
— Ты всё равно села.

Она взглянула на него. Он — на дорогу.
Молча.

Но в воздухе повисло нечто... неотвратимое.

Что-то начиналось.
Маша сидела в машине, словно по ошибке оказалась в кино: кожаное сиденье, мягкий свет от приборной панели, тихая музыка без слов — только глухой бит, будто вторящий сердцебиению. А рядом — Эш.

Он был сосредоточен на дороге, рука на руле казалась частью пейзажа, такой естественной, уверенной. Как будто он вёл не машину, а сценарий её жизни.

Маша закусила губу.
Окей. Просто поездка. Без паники.

— Эм... А куда мы, собственно, едем?

Он бросил на неё короткий взгляд. Уголок губ чуть дёрнулся.

— На свидание.

На... что?

— Прошу прощения?! — Маша чуть не отстегнула ремень от неожиданности. — Ты с кем сейчас разговариваешь?

— С тобой. И да, на свидание, — спокойно, будто сообщает, что сегодня пятница, а не переворачивает её мир.

— Это... нет! Это не свидание. Ты не предупредил. Я не готова. У меня волосы — как солома. И я даже не... — она посмотрела на себя. Джинсы, рубашка, куртка. Ноль свидательной эстетики. — У меня даже духи обычные, Эш!

— Не переживай. Я и так чувствую, как ты пахнешь.
Тон его был ленивый, низкий. И до неприличия честный.

Она сглотнула.

— Я всё равно не считаю это свиданием, — упрямо.

— А я считаю. Так что... мы в тупике, колючка.

— Не называй меня так, — пробормотала она.

— Почему? Тебе идёт.

Колючка.
Вот почему с ним невозможно спорить — он говорит это, как будто гладит по щеке.

Они ехали минут двадцать, пока город плавно не сменился тихими улицами, где фонари были редкими, а воздух — чище. Машина остановилась на небольшой площадке у обрыва. Внизу мерцал город — будто разбитое зеркало, полное огоньков.

— Ты притащил меня сюда, чтобы выбросить с обрыва? — Маша хмыкнула, но внутри уже чувствовала это странное тепло.

— Если бы хотел, ты бы не успела задать вопрос.

— Романтика.

Он заглушил двигатель, повернулся к ней. Внутри машины стало особенно тихо. Только их дыхание и мягкий шорох кожаной обивки.

— Я не умею во всё это, — вдруг сказал он.

Она удивлённо посмотрела на него.

— В "свидания"?

— В "не пугать, не ломать, не проверять на прочность". — Он чуть улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. — Ты обняла меня. После всего, что я сделал. Это не вписывается ни в один мой алгоритм.

Маша молчала. Не ожидала этого. Ни голоса без бравады. Ни такого... откровения.

— Я обняла не твою угрозу, Эш. Я обняла то, что увидела за ней, — ответила она тихо.

Он посмотрел на неё. Внимательно. Будто снова что-то считывал.

— Это делает тебя либо наивной, либо опасной. Пока не решил.

— Ты бы предпочёл, чтобы я испугалась?

— Я предпочёл бы, чтобы ты держалась подальше.

— Но ты сам меня везёшь на «не-свидание».

Молчание.

А потом он тихо рассмеялся. Настоящим, коротким смешком, который резал тишину.

— Это самый неудачный романтический момент в истории. Я не сделал ни одной правильной вещи, верно?

— Ни одной, — согласилась она. — Но, знаешь... мне всё равно интересно, что будет дальше.

И вдруг он потянулся к бардачку, достал термос и два стаканчика.

— Горячий шоколад. Без сахара, но с кайенским перцем.

— Ты шутишь.

— Это что-то вроде... Ройс-версии уязвимости.

Маша взяла стакан. Улыбнулась. Глоток — горячий, с неожиданной остротой. Как он.

Они сидели в машине, смотрели на огоньки внизу. Молча. Без принуждения. Без игр.

Он не трогал её. Даже не наклонялся ближе. Но она чувствовала — он рядом. Настояще, не как хищник, а как человек, которого пугает собственное желание быть ближе.

И в этой тишине она впервые подумала:
Может, не зря я его тогда обняла.

Они вышли из машины, и в лицо Маше сразу ударил ночной воздух — прохладный, свежий, почти невесомый. Шёлест деревьев, где-то внизу — шум проезжающих машин, но в целом было так тихо, что слышался даже её вдох.

Она обернулась — Эш молча захлопнул дверцу, закатал рукава и накинул ей на плечи свой пиджак.

— Серьёзно? Ты — из тех, кто укутывает девушку в пиджак? — фыркнула Маша, но не сняла его. Он пах дорогим одеколоном, холодом и... Эшем.
— Ты же жаловалась, что замёрзла, — спокойно ответил он.

— Я ничего не говорила.

— Но подумала. Ты всегда хмуришь брови, когда мёрзнешь.

Маша уставилась на него, удивлённо и с лёгкой дрожью внутри. Он заметил. Она даже не думала, что он настолько... внимательный.

Они подошли к перилам смотровой площадки. Внизу лежал город — как раскинутая вселенная, где каждый свет — история, жизнь, дыхание. Маше захотелось что-то сказать, но язык будто прилип к небу. Вместо слов она глубоко вдохнула.

— Здесь так... — Она запнулась. — Я не знаю, как описать. Нереально?

— Как будто не ты, — сказал Эш.

Она повернулась к нему:

— Что?

Он смотрел на неё, и взгляд был не хищным, не оценивающим, а... тёплым. Удивлённо-тёплым.

— Ты всегда на грани: слова острые, взгляд настороженный. А сейчас — ты будто без брони. Настоящая.

Маша смотрела на него молча, в груди закололо.
Без брони. Вот и подловил.

Она отвернулась обратно к огням.

— Я никогда не видела такого. У нас в Латвии, где я жила... — Она вздохнула. — Всё было серое. Снег, грязь, ободранные стены. У нас не было таких панорам. Разве что, если залезешь на крышу многоэтажки, и тебя потом прогонят.

Эш молчал.

— Иногда казалось, что красивый мир — это какая-то сказка. Только по телевизору. А тут... — она замолчала, испугавшись, что становится слишком откровенной.
Слишком мягкой. Слишком — собой.

Эш вдруг подошёл ближе, встал рядом. Не касаясь — но близко. Настолько, что она чувствовала тепло его руки, если чуть наклониться.

— Ты правда думаешь, что не заслуживаешь красоты? — его голос был низкий, спокойный. Но внутри слов — тревога.

— Я думаю, она всегда заканчивается, — прошептала она. — Или оказывается фальшивой.

Он долго молчал. А потом, неожиданно для неё, сказал:

— Может, дело не в красоте. А в том, что ты наконец попала в место, где она настоящая. Как и ты.

Она прищурилась:

— Это ты сейчас сделал комплимент?

— Я просто констатировал факт, — сухо.

— Ага, конечно. Констататор ты наш.

Он тихо рассмеялся, и в этом смехе было больше, чем просто звук. Как будто он позволил себе быть ближе. Хоть на секунду.

Маша смотрела на него. Он стоял в расстёгнутой рубашке, ветер чуть трепал волосы, а серые глаза — такие светлые, что в темноте казались почти серебристыми — были направлены на неё.
Господи. Он же просто преступно красивый.
С этим невозможно спорить. Он выглядел не как наркобарон, а как киногерой с трагической судьбой и слишком длинной тенью за спиной.

— Перестань на меня так смотреть, — пробормотала она.

— Как?

— Ну... так, будто я сейчас скажу что-то важное.

— А ты скажи.

Она замолчала, потом криво усмехнулась:

— Я думаю, что ты мог бы быть нормальным человеком. Если бы захотел.

Он посмотрел на неё с таким выражением, будто она только что выстрелила ему прямо в грудь.

— А если я не умею быть нормальным?

— Тогда учись. Начни с шоколадного молока и нормальных свиданий.

Он вздохнул, убрал волосы с её щеки — не касаясь кожи, только слегка отодвинув прядь.

— Ты умеешь быть колкой, даже когда говоришь хорошие вещи.

— А ты умеешь быть страшным, даже когда молчишь.

— Пожалуй, мы квиты.

Они снова посмотрели на город.

— Слушай, — вдруг сказала Маша. — А ты всегда в одиночку на смотровые вывозишь?

— Только самых проблемных.

— Хам.

Он усмехнулся.
Чёрт. Она даже злится красиво, — подумал он.

Никакая другая не задела бы его взглядом. А она — задевает каждым словом, каждым вдохом. И в этом пиджаке, с растрепанными волосами, в кроссовках — выглядела лучше любой ухоженной модели, что когда-либо садилась к нему в машину.

Что ты делаешь со мной, колючка.

Маша сделала пару шагов от перил, потом повернулась к нему:

— Пообещай мне одну вещь.

— Ты сейчас скажешь «не влюбляйся»?

— Нет. — Она склонила голову. — Не делай вид, что ты не чувствуешь ничего. Это... скучно.

Он смотрел на неё, а потом вдруг шагнул ближе.

Не обнял. Не прикоснулся. Просто встал очень близко. Она чувствовала его дыхание. Он смотрел прямо в глаза.

— А если я чувствую слишком много? Что тогда?

Она сглотнула.

— Тогда... не убегай.

И в эту секунду, на самой границе между нежностью и бездной, где обычно всё рушится — ничего не рухнуло.

Они просто стояли.
И мир — пусть ненадолго — стал правильным.