Там, где даже мрак не спасает
Квартира Эша была наполнена тёплым светом и тишиной, будто она находилась в ней не первый день, а всю жизнь. Они приготовили ужин, он по-прежнему был спокоен и внимателен, не лез в душу, но... присутствовал. Именно это и сломало её.
В какой-то момент Маша сидела на краю его огромной кровати — в его футболке, босиком, волосы были ещё чуть влажными после душа. Эш где-то в другой комнате, давая ей пространство. А она просто сидела.
И вдруг — вспыхнуло.
Как вспышка старой боли за глазами, словно кто-то включил проектор и пустил плёнку: запах дешёвого табака, тусклый свет кухонной лампы, мужской голос за дверью, крик матери, скрип дивана, застывшие слёзы.
Маша резко зажмурилась и накрыла лицо руками.
Детство. Не как в книгах. А как в документах опеки. Сначала папа ушёл. Потом отчим. Потом второй отчим. Потом — просто какие-то люди, которые приходили к ним домой. Мама пахла вином. Шкафы были пустыми. Она научилась готовить яичницу в семь лет. А в один из вечеров она просто вышла на улицу и не вернулась.
Она жила у подруг, потом в приюте. Потом снова с мамой. Потом в интернате. Потом — по обмену в Англию. Спасение? Или побег?
Всё смешалось.
— Маша?
Она вздрогнула. Эш стоял в дверном проёме. Его голос был мягким, будто опасался вспугнуть её.
— Прости, — прошептала она. — Я... просто...
Он подошёл ближе, сел рядом, не касаясь её, просто — рядом. Молча. И это было лучше любых слов.
— Иногда, — тихо сказала она, глядя в одну точку на полу, — я думаю, что я никогда не была ребёнком. Я просто сразу стала... кем-то, кто выживает.
Эш не ответил. Только подал ей бокал воды. Она сделала глоток и продолжила:
— У нас не было света три месяца. Мы топили снег на плите. Я воровала булочки в магазине. Один раз меня поймали. Мне было девять. Мужчина, охранник, сказал: «Тебе конец, мелкая». А потом просто дал мне эту булку и сказал, чтобы я больше не возвращалась. Я тогда поняла, что иногда доброта — страшнее, чем зло.
Эш слушал. Он даже не шевелился.
— Я не люблю жалость, — выдохнула она. — Я ненавижу её. И я не хочу быть тем человеком, которого спасают.
Он наконец повернулся к ней.
— Но иногда... тебя нужно просто обнять.
Маша подняла взгляд.
— Ты тоже так думаешь?
— Я не умею обнимать. — Он едва улыбнулся. — Но я учусь.
Она тихо усмехнулась — даже не потому, что было смешно, а потому что боль выдохлась. И в этом, в его присутствии, было что-то другое. Не защита, не спасение, а... признание. Он не делал её слабой. Он принимал её сильной — с её трещинами.
Маша вздохнула, медленно легла на кровать, закрыв глаза. Он накрыл её пледом, не касаясь, не нарушая границу.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За то, что молчал.
Он не ответил. Но его рука задержалась на её плече чуть дольше, чем нужно. И этого было достаточно.
Квартира была погружена в мягкий полумрак. Где-то гудел кондиционер. За окном шептался дождь.
Маша всё ещё лежала на кровати, укрытая пледом, уже в полудрёме. Эш сидел в кресле рядом, будто сторож, будто... не может уйти. Он не знал, что её больше пугает — тишина или воспоминания. Но знал точно: она пережила слишком многое.
И тогда она, не открывая глаз, тихо прошептала:
— А у тебя? Был кто-то, кто сломал тебя?
Он замер. Не потому, что не ожидал вопроса. А потому, что не знал, что с ним делать.
Долгая пауза.
Он встал. Подошёл к окну. Облокотился. Свет от улицы высекал резкие линии на его лице. Маша приподнялась, глядя на него. Он всё ещё молчал.
А потом сказал:
— Я не был ребёнком. Я был инвестицией.
Маша не сразу поняла.
— Что?
Он повернулся. Лицо было спокойным. Слишком спокойным.
— Мой отец владел сетью казино и теневых клубов. Считался человеком "старой школы" — ты не хочешь знать, что это значит. Я был его младшим сыном. Он называл меня "бесполезным, но красивым". Поэтому я учился, дрался, срывался в бешенство — чтобы хоть как-то доказать, что я не пустое место.
Маша села на кровати, не перебивая.
— Когда мне было двенадцать, он сказал: «Или ты научишься держать людей под каблуком, или они раздавят тебя». В тот вечер он отвёз меня на подземный аукцион. Я увидел, как продают людей. Женщин. Детей. Меня вырвало прямо в зале. Он бил меня за это.
Пауза.
— В четырнадцать я впервые нажал на курок. Не из-за приказа — потому что выбора не было. Я не горжусь этим. — Он усмехнулся. — Вообще, я ничем не горжусь.
Он прошёлся по комнате, как зверь в клетке.
— Я стал тем, кем он хотел. Манипулятором. Тот, кто говорит — и другие бегут выполнять. Но когда он умер — я не чувствовал ничего. Никакого освобождения. Только пустоту. Я получил всё. Клубы. Деньги. Статус. Женщин. Власть.
Он остановился и посмотрел на Машу. Очень прямо.
— А потом появился ты. В кружевном белье, в моей квартире, с глазами, полными ненависти и ужаса. И я понял, что во мне ещё что-то осталось. Что я хочу не просто управлять — а защищать.
Маша медленно поднялась и подошла к нему.
— Ты боишься стать уязвимым?
— Я всегда уязвим, когда рядом ты.
Это прозвучало как признание. Как нечто невозможное для Эша Ройса. И в этой тишине, между гулом дождя и стуком их сердец, случилось самое настоящее.
Маша молча обняла его. Не как девочка, которой нужен защитник. А как женщина, которая услышала боль — и не отвернулась.
— Эш, — тихо сказала она, — ты не чудовище. Просто тебе не показали, что быть добрым — тоже сила.
Он чуть улыбнулся.
— Ты мой антидот.
— А ты мой. Только, чур, не убивай больше никого сегодня.
Он хмыкнул:
— Постараюсь. Но без обещаний.
Они оба рассмеялись. Сквозь слёзы. Сквозь память. Сквозь всё, что ломало их годами.
И в эту ночь, под шум дождя, в той самой квартире, где обычно решались судьбы врагов — впервые решилось нечто большее.
Два разбитых сердца... начали биться в унисон.