Глава 7
Свет от телевизора мерцал, отбрасывая на бледные стены подвала движущиеся тени актёров из дорамы. Голоса, наполненные нарочитыми эмоциями, смешались в монотонный гул. Хёнджин сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в экран, не видя его. Сознание затуманивалось от бесконечного сидения в четырёх стенах, от этой вынужденной, насильственной пассивности. Веки стали тяжёлыми, как свинец. Он рухнул на бок, голова утонула в подушке, и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где призраки в чёрных балаклавах танцевали под заунывные саундтреки.
Он не услышал, как щёлкнул замок. Дверь открылась бесшумно. В проёме возникла высокая, прямая фигура в тёмной одежде и чёрной балаклаве, скрывавшей всё, кроме глаз. Но и они были прикрыты затемнёнными стёклами очков.
Минхо вошёл внутрь. Его движения были плавными, экономичными, как у хирурга в операционной. Он остановился над спящим Хёнджином, наблюдая за ним несколько секунд. Его грудь медленно поднималась и опускалась в ритме спокойного дыхания. Не убийца. Сторож. Коллекционер.
Он наклонился, взял край одеяла, сброшенного на пол, и накрыл им Хёнджина с почти материнской аккуратностью, подоткнув края. Его пальцы в тонких чёрных перчатках на мгновение задержались на подушке рядом с головой пленника, почти касаясь русых волен. Затем он выпрямился, взял пульт и выключил телевизор. Комната погрузилась в гробовую тишину, нарушаемую лишь ровным дыханием спящего.
Минхо понимал. Он не был слеп в своей одержимости. Он видел, как Феликс смотрел на Хёнджина. Как светился изнутри. Уничтожить этот свет — значило навсегда убить что-то в Феликсе, превратить его в пустую, разбитую оболочку. А он хотел его живым. Целым. И в конечном счёте — своим. Поэтому Хёнджин был нужен. Пока что. Как гарантия, как учебное пособие, как живое доказательство его власти. Убийство было грубым, примитивным актом, финальной точкой. Он же строил бесконечную симфонию контроля.
В дверном проёме возникла вторая фигура — более коренастая, тоже в маске. Чонин. В его руках была тарелка с тёмным, крупным виноградом, каждая ягода которого блестела от капель воды, и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Он нервно переминался с ноги на ногу, его глаза за маской бегали по сторонам, избегая смотреть на спящего.
Минхо молча указал на прикроватный столик. Чонин, двигаясь неестественно тихо для своего взрывного характера, подошёл и поставил еду и напиток. Он бросил быстрый взгляд на Хёнджина, и его плечи дёрнулись в содрогании. Он хотел поскорее убраться отсюда, подальше от этой жуткой, театральной сцены.
Минхо кивком отправил его назад, к двери. Ещё один безмолвный взгляд на спящую фигуру под одеялом, и он вышел, защелкнув замок с той же призрачной тишиной.
Прошло минут пятнадцать. Хёнджин шевельнулся, его сон был чутким, как у зверя в клетке. Он открыл глаза и сразу почувствовал перемену. Тишина. Отсутствие мерцания. И… одеяло, аккуратно на нём лежащее. Он резко сел, сердце заколотилось. Он не накрывался. Он помнил это точно.
Его взгляд упал на столик. Виноград. Сок. Всё свежее, чистое. Значит, приходили. Пока он спал.
Ледяная волна прокатилась по его коже. Они были здесь. Смотрели на него спящего. Накрыли его. Принесли еду. Эта забота была более интимным и пугающим актом насилия, чем любой удар. Его не просто держали в заточении. За ним ухаживали. Как за любимым питомцем. Как за ценным экспонатом в коллекции.
Он встал и начал метаться по комнате, сжимая и разжимая кулаки.
—Почему? — прошипел он в тишину. — Какого чёрта? Что вам от меня нужно?
Ответом была лишь тишина. Он подошёл к тарелке, взял одну ягоду винограда. Она была идеальной, холодной, сладкой на вкус. Он швырнул её в стену, где она размазалась в липкое пятно. Но голод, предательский и физический, заставил его взять следующую. Он ел, ненавидя себя за каждое глотательное движение, за каждую каплю сока, которая давала ему силы продолжать это унизительное существование. Он был игрушкой в руках человека, который не хотел его ломать. Он хотел, чтобы он играл.
---
Феликс сидел на кровати в комнате Банчана, пытаясь заставить себя перечитать конспекты. Слова расплывались перед глазами, превращаясь в кашу из тревоги и вины. Он потянулся за стаканом воды на тумбочке и замер.
Рядом со стаканом лежал маленький, свёрнутый в трубочку листок бумаги. Его там не было пять минут назад.
Сердце упало куда-то в пятки. Он оглянулся. Дверь в комнату была приоткрыта, в квартире стояла тишина — Банчан ушёл на работу в музыкальную школу.
Дрожащими пальцами он развернул записку. Бумага была странной на ощупь, слегка маслянистой. Текст был написан теми же чёрными чернилами.
«Феликс, не переживай. Твой Хёнджин жив и здоров. Он в безопасности, о нём заботятся. Я не причиню ему вреда, я не убийца. Моя цель никогда не была в чьей-то смерти. Но я понимаю, что мы вместе не будем. Я вижу это сейчас с болезненной, абсолютной ясностью. И это осознание… оно выжигает меня изнутри. Эта мысль злит меня до потери рассудка, до тёмного, животного бешенства, которое я едва сдерживаю. Именно поэтому я зашёл так далеко. Эта ярость — единственное оправдание моему безумию. Прости меня за это. Прости, если сможешь.»
Он прочёл текст ещё раз, пытаясь вникнуть в каждое слово, извлечь из них хоть крупицу надежды или понимания. «Жив и здоров». «Не убийца». Эти слова должны были принести облегчение, но они лишь усилили хаос внутри. А потом… потом он увидел, как чернила на бумаге начали таять. Они не растекались, а просто исчезали, будто испаряясь. Сначала поблёкли, затем стали прозрачными, оставляя после себя лишь чистую, чуть блестящую бумагу. Через несколько секунд от послания не осталось и следа.
Феликс сжал в руке ничего не значащий листок, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Это был не просто знак. Это был спектакль. Демонстрация тотального контроля. Он решал, когда Феликс увидит сообщение, и решал, когда оно исчезнет. Он управлял самой реальностью.
«Прости меня». Эти слова звучали как насмешка. Какой могла быть просьба о прощении в такой ситуации? Это была игра. Психологическая пытка, где палач примерял маску раскаявшегося грешника.
Феликс упал лицом в подушку, чтобы заглушить крик. Он не знал, что хуже: думать, что Хёнджин мёртв, или знать, что он жив, и осознавать своё полное бессилие помочь ему. И этот призрак, этот «Тихий Хранитель», манипулировал им обоими, словно куклами на ниточках, заставляя танцевать под свою больную, бесконечную мелодию.