Глава 8
Сон Хёнджина был чёрным и безвоздушным, как смола. Ни снов, ни кошмаров — просто небытие. И именно из этой густой тьмы его начал выдергивать внешний раздражитель. Глухие шаги. Не два, а несколько пар. Они приближались.
Он попытался открыть глаза, но веки были свинцовыми. Мышцы не слушались. В ушах гудело, в висках стучало. Он почувствовал прикосновение к своей руке, чьи-то сильные руки подхватили его под мышки и под колени. Его подняли.
Попытка издать звук, протест, превратилась в бессмысленный стон где-то глубоко в горле. Его сознание плавало в мутной воде, но острое, животное понимание того, что происходит что-то новое, пробивалось сквозь пелену снотворного. Его несут.
Он мельком уловил смену обстановки. Больше не низкий бетонный потолок подвала. Он пронесли через какое-то помещение — промелькнула люстра, угол дивана, затем поворот, и его внесли в другую комнату. Последнее, что он ощутил перед тем, как снова провалиться, — это мягкая поверхность под ним и тяжесть, наброшенная на его тело. Одеяло.
Когда сознание вернулось к нему на этот раз, это было не резко, а плавно, как прилив. Он лежал, не открывая глаз, пытаясь оценить ситуацию через другие чувства. Воздух. Он был другим. Не сырым и спёртым, а свежим, чистым, с едва уловимым ароматом чего-то цветочного, может, лаванды. И свет. Даже сквозь веки он чувствовал, что вокруг светло.
Он заставил себя поднять тяжелые веки. И замер.
Он лежал на широкой, удобной кровати с мягким изголовьем. Комната была… прекрасной. Большая, светлая, стены окрашены в тёплый кремовый цвет. В больших окнах, сквозь причудливые, почти декоративные железные решётки с витиеватыми узорами, лился солнечный свет. В углу был небольшой столик и стул. На столе — стопка книг, журналов, карандаши и толстый альбом для рисования. На противоположной стене висел тот же самый телевизор с DVD-плеером, рядом с ним — знакомая стопка дисков с дорамами.
Его взгляд упал на дверь. Она была массивной, деревянной, без видимой ручки с этой стороны. Рядом с потолком в углу комнаты он увидел маленькую, почти незаметную камеру с красным светодиодом. За ним наблюдали.
С трудом поднявшись, он огляделся. В комнате был собственный душ за стеклянной перегородкой, раковина и даже небольшой, аккуратный туалет за ширмой. Всё было новым, чистым. Но главное, что привлекло его внимание — это балкон. Небольшой, но настоящий балкон с дверью. Он подошёл к ней и потянул. Дверь не поддалась. Она была заперта. Балкон был полностью заключён в короб из толстого, абсолютно прозрачного стекла. В нижней части стекла, почти у пола, он разглядел ряд аккуратных, небольших отверстий, пропускающих воздух. Можно было дышать. Можно было видеть кусочек неба, верхушки деревьев где-то вдали. Но сбежать? Это было невозможно. Это была идеальная, красивая, светлая тюрьма.
Его колени подкосились, и он опустился на край кровати. Что за адская игра? Его переместили из подземной камеры в… в люкс. В золотую клетку. Эта показная забота, это внимание к деталям — книги, альбом для рисования, вид на небо — было бесконечно более изощрённой пыткой, чем грязный подвал. Здесь ему напоминали обо всём, чего он был лишён. О свободе, о красоте, о творчестве. И всё это — за непробиваемым стеклом.
Прошло, по его ощущениям, минут тридцать. Он сидел, уставившись в узор на решётке, пытаясь осмыслить этот новый виток безумия. Щёлкнул замок. Дверь открылась, и вошёл один из молчаливых стражей в маске. В руках у него был поднос. На нём стояла тарелка с горячей, ароматной едой — похоже, паста с морепродуктами. Рядом — кружка дымящегося чая и небольшая фарфоровая тарелочка с шоколадными конфетами.
Человек поставил поднос на стол, даже не взглянув на Хёнджина, развернулся и вышел. Дверь снова закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в этой красивой, тихой комнате.
Хёнджин медленно подошёл к столу. Запах еды сводил с ума. Он взял одну конфету, развернул её. Горький шоколад. Его любимый. Он судорожно сунул её в рот, и сладость смешалась со вкусом собственного бессилия и страха. Он сел и начал есть, механически, не ощущая вкуса. Он ел в своей прекрасной, уютной, абсолютно безнадёжной клетке, понимая, что его тюремщик — не просто похититель. Он — режиссёр, дизайнер, создатель этого ада. И он только что поднял ставки, показав, что его власть простирается не только над телом пленника, но и над самой его душой, над его потребностью в красоте и комфорте. Это была не просто изоляция. Это было перевоспитание.