Глава 9
Две недели. Четырнадцать дней в этом светлом, душном аквариуме. Время потеряло свой привычный ход, распавшись на ритуалы. Пробуждение под чужим солнцем, пробивающимся сквозь решётку. Еда, появляющаяся с безмолвной регулярностью. Душ с шампунем, пахнущим неизвестно чем, но приятно. Чтение книг, которые он уже начал перечитывать. Дорамы, чьи сюжеты сливались в один сплошной розовый туман. И рисование.
Сначала он рвал листы из альбома, сминал их в комки и швырял в стену. Потом, от скуки и отчаяния, начал выводить карандашом абстрактные линии, клубки черной ярости. Затем эти линии стали складываться в лица. Сначала — Феликса. Его глаза, его улыбка, которую он пытался уловить по памяти. Потом — Банчана, Джисона, Сынмина. Это было мучительно — вызывать их образы из небытия, сидя в заточении. Но это было единственной связью с миром, который, как он боялся, уже забыл о нём.
Однажды утром, придя в себя после очередной ночи, полной тревожных снов, он обнаружил на столе, рядом с подносом для завтрака, новый листок бумаги. Тот самый, маслянистый, с безличным почерком.
«Хёнджин. Я вижу, ты рисуешь. Это хорошо. Творчество успокаивает душу. Если тебе скучно, или если ты хочешь чего-то особенного — еды, другой книги, ещё красок — напиши своё желание в альбоме. На последней странице. Я исполню его. В пределах разумного, конечно. Ты мой гость. Я обязан сделать твоё пребывание комфортным.»
Хёнджин долго смотрел на записку, пока чернила не начали таять и исчезать, оставляя после себя лишь чистый лист. Исчезающее послание, как призрачное напоминание о том, что всё здесь — временно и иллюзорно.
«Напиши своё желание». Эта простая фраза была самым изощрённым орудием пытки. Она предлагала иллюзию выбора. Иллюзию контроля. Она заставляла его вступать в диалог с тюремщиком. Просить. Быть обязанным.
Первые несколько дней он игнорировал альбом. Это был его молчаливый протест. Но потом его одолела скука. Однообразие книг и дорам стало невыносимым. И однажды вечером, сжав карандаш так, что тот чуть не сломался, он на последней странице альбома вывел одно слово: «КРАСКИ».
На следующее утро, вместе с завтраком, на столе лежала коробка с качественными акварельными красками, набор кистей и папка плотной бумаги.
Это была победа. Ничтожная, унизительная, но победа. Он получил то, что хотел. Ценой молчаливого соглашения с тем, кто его украл.
С тех пор он начал писать. Сначала просто «НОВАЯ КНИГА, ДЕТЕКТИВ». Потом «ЗЕЛЁНЫЙ ЧАЙ С ЖАСМИНОМ». Его просьбы исполнялись с пугающей точностью. Мир его тюрьмы становился чуть более комфортным, чуть более персонализированным. И с каждым исполненным желанием стены его сопротивления рушились ещё на один сантиметр. Он не то чтобы смирился. Он… адаптировался. Как животное в неволе, начинающее принимать пищу из рук дрессировщика.
---
Снаружи шла война. Тихая, безрезультатная война.
Феликс превратился в тень. Он не ходил на пары, почти не ел. Его мир сузился до экрана телефона, на который не приходило никаких новостей, и до стен участка, где его уже встречали усталыми, почти раздражёнными взглядами.
— Мистер Ли, мы делаем всё возможное, — говорил следователь, его голос был гладким, как отполированный камень. — Но нет тела, нет выкупа, нет свидетелей, нет следов. Нет ничего. Он мог уехать добровольно.
— Он не уехал! — голос Феликса срывался, становясь тонким и истеричным. — Его похитили! Я получал угрозы!
— Угрозы, о которых вы сообщили, не содержали прямых указаний на похищение, — следователь отводил взгляд. — И, к сожалению, материальных доказательств у нас нет. Записка… исчезла.
Банчан ходил мрачнее тучи. Его попытки давить на полицию, использовать свои связи, упирались в ту же стену молчания. Он видел, как Феликс разрушается на его глазах, и чувствовал себя беспомощным. Он был ментором, лидером, но против призрака, похитившего их друга, его сила была бесполезна.
Джисон, сидя перед мониторами, дошёл до того, что начал взламывать городскую систему камер наблюдения за пределами их района. Его глаза покраснели от бессонницы, пальцы задеревенели. Он находил тысячи чёрных автомобилей, сотни подозрительных личностей, но все дорожки вели в никуда. Похитители были призраками.
Чанбин, обычно такой решительный, теперь просто молча часами отжимался в углу, вымещая ярость на собственном теле. Каждый удар его кулаков о грушу был криком бессилия.
Сынмин анализировал, строил теории, но без новых данных его схемы висели в воздухе. Они все делали круг. Безнадёжный, бесконечный круг.
А в своей светлой, уютной клетке Хёнджин, закончив очередной акварельный скетч — вид из своего окна с решёткой — отложил кисть. Он подошёл к балкону, прижал лоб к холодному, непробиваемому стеклу и закрыл глаза, вдыхая через маленькие дырочки свежий ночной воздух. Он почти не думал о побеге. Он думал о том, не попросить ли ему завтра на завтрак омлет с грибами. И этот простой, бытовой вопрос вызывал в нём такую волну стыда и отчаяния, что слёзы сами текли по его щекам, оставляя солёные следы на идеально чистом стекле. Он привыкал. И это было самым страшным.