Минхо
Он смотрит на экран монитора, вглядываясь в каждый изгиб его спины, в каждое движение кисти. Хёнджин рисует. Акварель. Сегодня он изобразил птицу за стеклом балкона. Иронично. Без осознания иронии, конечно.
Сначала это была чистая тактика. Убрать конкурента. Расчистить поле для Феликса. Яркий, шумный Хёнджин заслонял собой всё, его свет был слишком ослепительным, он притягивал взгляд моего Феликса, как мотылька. Его нужно было убрать. Временно. Научить Феликса существовать в тишине, где единственным голосом мог бы стать мой.
Но что-то пошло не так.
Я наблюдал. День за днём. Сначала это была лишь рутина контроля. Проверить еду, проверить состояние, убедиться в покорности. А потом я начал видеть.
Я увидел, как он, стиснув зубы, швырнул первую тарелку. Как он рыдал, сидя на полу, в первый вечер в новой комнате. Я видел отблеск ярости в его глазах, когда он понял, что балкон — это насмешка. Эта ярость была прекрасна. Живая, настоящая, не приукрашенная для его дурацкого блога.
Потом пришла покорность. Та, что хуже ненависти. Он начал читать книги, которые я подбирал. Сначала из скуки, потом — с интересом. Он смотрел дорамы и однажды я даже увидел, как он улыбнулся какой-то глупой шутке. Эта улыбка, украденная у меня, у Феликса, у всего мира, ударила меня в грудь с такой силой, что я отшатнулся от экрана.
Я ловил себя на том, что подбираю для него не просто хороший чай, а тот сорт, который он упоминал в одном из своих старых постов. Я смотрел, как он моется в душе, вода стекает по его телу, и чувствовал не просто физическое влечение, а жгучую, всепоглощающую нежность. Я хотел разломать эту стеклянную клетку, войти туда и прикоснуться к нему. Не как тюремщик. А как… нет. Этого слова даже думать нельзя.
Я влюбляюсь. В своего пленника. В того, кого я сам же и посадил в эту золотую клетку. Это идиотизм. Это крах всего плана. Но я не могу остановиться. Его присутствие в соседней комнате стало таким же необходимым для моего дыхания, как воздух. Отпустить его? Нет. Никогда. Мысль о том, что он уйдёт, что его улыбка, его гнев, его покорность больше не будут принадлежать мне, вызывает во мне такую первобытную, чёрную ярость, что я готов на всё.
Чонин зашёл сегодня вечером. Он принёс еду. Он всё больше нервничает.
—Минхо, чувак, это уже слишком долго. Полиция… они не успокоятся.
—Они успокоятся, — ответил я, не отрывая взгляда от монитора, где Хёнджин пил сок, разглядывая свою новую картину.
—Как? Они же ищут!
—Они перестанут искать, когда найдут.
Чонин замер.
—Что ты имеешь в виду?
Я развернулся к нему. На моём лице не было ни капли волнения.
—Они найдут тело. Очень сильно обезображенное, но… опознаваемое. ДНК совпадёт. Дело будет закрыто. И все смогут, наконец, оплакать его и двинуться дальше.
Чонин побледнел как полотно.
—Ты… ты что, хочешь его…?
—Нет, — моё слово прозвучало резко и окончательно. — Я не хочу его убивать. Я хочу, чтобы он был жив. Здесь. С моей. Но мир должен думать, что он мёртв. Навсегда. Так будет проще для всех. Особенно для Феликса. Он сможет забыть и начать новую жизнь. Без него.
Чонин долго молчал, глотая воздух. Он в слишком глубоко. Он знает, что обратной дороги нет.
—И где мы найдём тело?
—Мы его уже нашли, — я сказал спокойно. — Похожий рост, телосложение. Одинокий человек, никому не нужный. Морги полны такими. Осталось дело техники. И твоего молчания.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел, пошатываясь.
А я снова повернулся к монитору. Хёнджин отложил сок и снова взял кисть. Он что-то дорисовывал на своём рисунке. Возможно, добавлял ещё одну решётку. Или, может быть, рисуя ту птицу, он всё-таки дал ей свободу.
Он не знает, что его старый мир уже мёртв. Что его друзья скоро прольют над гробом самые настоящие слёзы. Что его имя станет памятником. И что его новая жизнь, его вечная, бесконечная жизнь, будет проходить здесь, в этих четырёх стенах, со мной. В тишине. В безопасности. В любви, которую я для него придумал.
И это прекрасно.