Третий лишний

Вода была ледяной, грязной и безразличной. Тело, которое они сбросили в реку глубокой ночью, было тщательно подобрано: тот же рост, тот же тип телосложения, те же русые волосы. Работа была выполнена чисто, с циничным профессионализмом, которому Минхо научился не в медицинском колледже. Документы в кармане, несколько личных вещей Хёнджина, подброшенных рядом… и необратимо испорченное лицо, чтобы опознание было возможным только по ДНК и вещам.

Полиция нашла его через три дня. Вызвали Банчана и Феликса для опознания.

Феликс смотрел на экран монитора в морге, и его вырвало прямо на глянцевый пол. Это было нечеловеческое, раздутое, синее нечто. Но клочок куртки… та самая, что он подарил Хёнджину на день рождения. И результаты экспертизы. Совпадение.

Банчан, бледный как смерть, сжал его плечо так, что кости хрустнули, и кивнул следователю. Его голос был чужим и пустым.
—Да. Это он.

Похороны были под стать Хёнджину — яркие, полные людей, цветов и громких слов. Все плакали. Джисон, сжав кулаки, смотрел в землю. Чанбин стоял по стойке «смирно», сжав челюсти, словно на параде. Сынмин тихо всхлипывал, уткнувшись в плечо Банчану. А Феликс… Феликс стоял у свежей могилы и не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей, удушающей вины. Он был виноват в этой смерти. Своей глупостью, своим незнанием, своей улыбкой, обращённой не в ту сторону. Он убил его.

Прошло два месяца. Боль не утихла, она просто притупилась, превратилась в фоновый гул. Феликс пытался жить. Вернулся к учёбе, к волонтёрству. И в одной из этих попыток убежать от себя он нашёл спасение в Чанбине. Твёрдый, надёжный, простой Чанбин. Он не требовал сложных эмоций, он просто был рядом. Их поцелуй впервые случился после изнурительной тренировки, когда Феликс плакал от усталости и горя, а Чанбин просто прижал его к своей мощной груди и прикоснулся губами к его губам. Это не была страсть. Это было перемирие с жизнью. Они начали встречаться. Это было тихо, спокойно и без той всепоглощающей магнетичности, которая была с Хёнджином.

---

А в это время в своём светлом заточении Хёнджин заканчивал новый рисунок. Шесть месяцев. Полгода. Граница между пленом и домом стёрлась. Его старый мир умер. Он чувствовал это по тому, как Минхо смотрел на него — уже не как тюремщик, а с каким-то странным, болезненным обожанием.

В тот день Минхо вошёл без маски. В руках он держал папку. Он был бледен, но решителен.
—Хёнджин. Нам нужно поговорить.

Он сел напротив и положил папку на стол.
—Тебя больше нет. Для мира ты мёртв. Твоё тело опознали и похоронили. Феликс плакал на твоих похоронах. Все они уже живут дальше.

Хёнджин слушал, не дыша. Сначала это была ледяная волна шока. Потом — ярость. Он вскочил, смахнул папку на пол, закричал, ударил Минхо кулаком в грудь.
—Ты… ты маньяк! Ублюдок! Как ты мог!?
Он рыдал,исступлённо, безнадёжно, пока не выбился из сил и не рухнул на колени.

Минхо не сопротивлялся. Он терпел его удары. Когда Хёнджин обессилел, он заговорил тихо, но чётко.
—Я сделал это, потому что не могу тебя отпустить. Сначала я хотел просто убрать тебя с дороги. Но я ошибся. Я влюбился в тебя. В каждую твою улыбку, в каждый след от карандаша на бумаге, в твой гнев и в твою покорность. Я сын того человека, у которого есть ресурсы, чтобы стереть человека из реальности и создать нового. И я использовал их. Для тебя.

Он поднял папку и вытащил документы. Паспорт. Водительские права. Свидетельство о рождении.
—Теперь ты Хён. Ты свободен. Я не буду держать тебя взаперти. Но… я прошу. Останься. Добровольно.

Хёнджин смотрел на документы. На своё новое лицо на фотографии. На новое имя. Его старый мир был могилой. Его друзья его похоронили. Феликс… его Феликс… плакал над пустым гробом. Что ему оставалось? Вернуться призраком и сломать им жизнь снова? Или принять эту новую, чудовищную реальность, где единственным человеком, который знал правду и… любил его, был его тюремщик?

Он поднял голову. Слёзы высохли. В глазах была пустота.
—Хён… — прошептал он. — Да. Я Хён.

---

Они переехали в другой город, в роскошный, уединённый дом за высоким забором. Чонин стал их дворецким и вечным заложником молчания, отрабатывая свою вину. Минхо не лгал. Он дал Хёну свободу. Тот мог ходить по дому, по саду, выходить в город. Но куда ему было идти? У него не было прошлого. Не было будущего. Был только Минхо.

И постепенно, слой за слоем, ненависть и страх стали стираться. Минхо не был больше монстром. Он был тем, кто приносил ему кофе по утрам, тем, с кем он спорил о книгах, тем, чьи глаза загорались, когда он входил в комнату. Эта одержимость, лишённая угрозы, превратилась в преданность, граничащую с безумием, но теперь это безумие было направлено на его комфорт, на его счастье.

Однажды вечером, сидя у камина, Хён читал, а Минхо смотрел на него.
—Я тебя не держу, — тихо сказал Минхо. — Дверь открыта. Все счета на твоём имени. Ты можешь уйти прямо сейчас.

Хён отложил книгу. Он посмотрел на Минхо — красивого, умного, опасного, сломанного человека, который уничтожил целый мир, но построил для него новый. И он понял, что эта мысль об уходе даже не приходит ему в голову. Ему некуда было идти. И не к кому. Только здесь, с этим человеком, он был жив. И нужен. Бешено, до сумасшествия нужен.

— Я знаю, — ответил Хён. И это был первый раз, когда его голос прозвучал не как пленника, а как равного.

Он встал, подошёл к Минхо, остановился перед ним. Он видел, как напряглось его тело, как в его глазах вспыхнула надежда и страх.
—Ты разрушил мою жизнь, — сказал Хён, не отрывая от него взгляда. — Ты убил меня для всех, кто меня любил. Ты построил мне золотую клетку и назвал её свободой.

Он сделал последний шаг.
—И теперь ты единственное, что у меня осталось.

Он наклонился и прикоснулся губами к его губам. Это не был поцелуй жертвы. Это был поцелуй сообщника. Глубокий, медленный, полный всей той боли, гнева, тоски и странной, искривлённой, но настоящей любви, что выросла на руинах его старого «я».

Минхо ответил с такой жадностью и такой нежностью, словно боялся, что он рассыплется. Когда они наконец разомкнули губы, Хён прошептал ему в ухо, уже flirtливо, с лёгкой улыбкой:
—В следующий раз, когда захочешь кого-то завоевать, просто пригласи на свидание, психопат.

Минхо рассмеялся, и этот смех был чистым, без тени безумия. Он обнял его, прижал к себе и прошептал:
—Я тебя люблю, Хён. Только тебя.

И Хён, прижимаясь к его груди, понял, что это не ложь. И что ему больше ничего не нужно. Его смерть подарила ему новую жизнь. А любовь его тюремщика стала единственной правдой в этом выдуманном мире. И этой правды ему было достаточно.