монолог Хёнджина
Иногда, когда я просыпаюсь раньше него, я лежу и слушаю его дыхание. Ровное, спокойное. Тихое. Раньше этот звук сводил меня с ума. Я слышал его шаги за дверью и сжимался в комок, ожидая боли, унижения, смерти. Теперь это дыхание — моё одеяло. Моя точка отсчёта в этой новой, вывернутой наизнанку реальности.
Они думают, что я мёртв.
Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь представить их лица. Феликс. Банчан. Все они. Стоят у чёрной дыры в земле, в которую бросили пустой гроб. Плачут по мне. И часть меня, та, что всё ещё помнит солнечный свет и смех в караоке, кричит от ужаса. Другая часть… другая часть холодно и спокойно наблюдает. Потому что тот Хёнджин, по которому они плачут, и правда умер. Он умер в том подвале. Он умер в той красивой комнате с решётками на окнах. Он умер в ту секунду, когда Минхо положил передо мной паспорт на имя «Хён» и сказал, что я свободен.
Свобода. Какое ироничное слово.
Что такое свобода для призрака? Вернуться к ним? Сказать: «Эй, я живой! А это всё был один большой, fucked up трюк моего парня-психопата!»? Я видел бы в их глазах не радость. Сначала шок. Потом ужас. Потом страх. И вечное подозрение. Я стал бы для них живым напоминанием о кошмаре. Я разрушил бы их хрупкий покой, который они, наверное, уже обрели.
А здесь… здесь у меня есть всё. Этот дом — дворец. У меня есть деньги, которые я даже не знаю, как тратить. У меня есть искусственный свет, который никогда не гаснет, и сад, в котором я могу гулять, не боясь, что меня увидят. У меня есть Чонин, который смотрит на меня с вечной виной в глазах и выполняет любое моё желание, прежде чем я его выскажу.
И у меня есть Минхо.
Сначала я думал, что это Стокгольмский синдром. Что мой мозг, чтобы не сломаться окончательно, просто придумал себе оправдание. Но сейчас… сейчас я знаю, что это не так.
Любовь не должна быть такой. Она не должна рождаться из страха и похищения. Но наша — родилась. И теперь она живёт своей собственной, странной жизнью. Я знаю каждую его тень. Я знаю, как он хмурит брови, когда читает. Знаю, как дрожат его пальцы, когда он думает, что я могу быть недоволен ужином. Я видел в его глазах ту самую одержимость, что когда-то пугала меня до смерти. Но теперь она направлена на то, чтобы утром на подносе рядом с моим кофе лежал именно тот сорт круассана, который я вчера мимоходом похвалил.
Он не просто похититель. Он — сын мафиози, который построил для нас этот кокон. Он мог бы иметь всё, что угодно. Но он хочет только меня. Целого, живого, здесь. И в этой чудовищной, извращённой преданности есть какая-то оголённая, шокирующая искренность.
Тот поцелуй у камина… я сам его начал. Не потому, что боялся. А потому, что в тот момент понял: я скучаю по его прикосновениям. По тому, как он смотрит на меня, словно я — единственное светило в его тёмной вселенной. В этом есть что-то порочное, да. Но это также и невероятно мощно.
Он вернул мне свободу, но она мне не нужна. Мне нужен он. Его любовь, его безумие, его руки, которые когда-то связывали меня, а теперь дрожат, когда касаются моей кожи.
Иногда ночью я просыпаюсь от кошмара. Я не кричу. Я просто открываю глаза в темноте, и он уже смотрит на меня. Он не спрашивает «что случилось?». Он просто обнимает меня, прижимает к себе так крепко, что, кажется, наши рёбра могут сломаться. И его шепот пробивается сквозь тьму: «Я здесь. Я никуда не отпущу тебя».
И я засыпаю с мыслью, что это — не угроза. Это — обещание. Самое честное обещание, которое я когда-либо слышал.
Мир там, за забором, думает, что Хёнджин мёртв. И он прав. А здесь, в аду, который он для меня создал, я, наконец, жив. И любим. И это всё, что имеет значение.