Монолог Минхо
Он спит. Его дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Рука разметалась на подушке рядом, как будто ищет меня даже во сне. Я не сплю. Я редко сплю. Я смотрю. Запоминаю. Это моё самое большое богатство — эти тихие часы, когда он полностью мой. Без мыслей, без воспоминаний, без того призрачного мира, который я для него уничтожил.
Они думают, что я монстр. Возможно, они правы. Но разве монстр может чувствовать такую всепоглощающую, физическую боль в груди, когда он улыбается? Разве монстр может молиться, чтобы этот момент длился вечно?
Сначала это была идея. Совершенная, как алмаз. Феликс. Он был светом, таким чистым, таким хрупким. Я должен был оградить его от всего грязного, от всего фальшивого. А Хёнджин… он был самым грязным. Его громкий смех, его показная жизнь в соцсетях, его лёгкость, с которой он привлекал взгляды. Он заслонял собой мой свет. Его нужно было убрать. Как убирают сорняк с идеальной клумбы.
Но я ошибся.
Первой ошибкой было похитить его живым. Второй — наблюдать. Я смотрел, как ярость в его глазах сменяется отчаянием, а отчаяние — апатией. Я видел, как он, стиснув зубы, ел ту еду, что я ему приносил. Как он, рыдая, засыпал в том самом подвале. И где-то в процессе я перестал видеть сорняк. Я начал видеть человека. Невероятно сильного, красивого, живого.
Любовь ко мне пришла не как озарение. Она подкралась, как болезнь. Я ловил себя на том, что подбирал книги, которые могли бы ему понравиться. Что заказывал для него тот чай, который он любил. Что смотрел на экран и не мог оторваться, когда он просто сидел и рисовал. Его покорность злила меня. Его бунт восхищал. Его существование стало необходимым, как воздух.
Идея умерла. Родилось нечто другое. Нечто более тёмное и более чистое одновременно. Я понял, что не могу его отпустить. Не потому, что он угроза для Феликса. А потому, что он стал смыслом для меня.
План с телом был гениален в своём цинизме. Мой отец научил меня: чтобы что-то надежно спрятать, это нужно объявить мёртвым. Я подарил ему смерть. Самую настоящую, с похоронами и слезами. Я подарил ему свободу от прошлого. А себе подарил… будущее.
Когда я признался ему, я ждал всего. Ненависти. Плевка. Удара. Всё это было. Но потом пришла пустота. И в этой пустоте что-то начало расти.
Он остался. Не потому, что я его держал. А потому, что ему некуда было идти. Я уничтожил все его мосты. И построил для него один-единственный — ко мне.
И теперь он здесь. Спит. И когда он просыпается, его глаза ищут меня. Не со страхом. С вопросом. С вызовом. С чем-то, что заставляет моё мёртвое сердце биться как у мальчишки.
Он говорит, что я психопат. Возможно. Но я его психопат. Я создал для него мир, где ему не нужно никого играть. Где он может быть самим собой — злым, сломанным, прекрасным. И я буду рядом. Всегда.
Иногда он подходит ко мне, обнимает сзади и целует в шею. Его губы обжигают. И я понимаю, что это не Стокгольмский синдром. Это наша общая болезнь. Наша общая тюрьма. Наша общая, уродливая, единственно возможная любовь.
И я ни о чём не жалею. Ради этого стоит быть монстром.