Третий лишний

Когда я пришёл в себя, первым чувством была знакомая боль в запястьях. Стяжки. Пахло пылью, железом и чем-то прогорклым. Я ещё не открывал глаза, уже всё понимая. Это не сон. Это не кошмар, от которого можно проснуться в своей постели, вцепившись в рубашку Феликса. Это снова реальность. Моя единственная, уёбищная реальность.

Я открыл глаза. Гараж. Тьма, ржавые машины-скелеты, и он. Стоящий в тени, как самое её естественное продолжение. Минхо. Он наблюдал, как я возвращаюсь к нему. Как бульдозер, который сгребает мусор, который посмел разбежаться с помойки.

Когда он вышел на свет, у меня внутри всё сжалось в один тугой, холодный комок. Я попытался кричать, вырываться, но это было бесполезно. Моё тело помнило эту беспомощность лучше, чем разум. Оно уже сдалось, ещё до того, как я успел ему приказать бороться.

А потом он начал говорить. Этот шёпот. Эти слова, которые когда-то, в другом месте, в другой жизни, могли бы показаться любовью. Сейчас они были похожи на шипение змеи. «Ты мой». «Ты заигрался». «Пора домой».

Дом. Это слово резануло меня острее любого ножа. Его дом — это золотая клетка, где меня кормят изысканными ядами и поют колыбельные, пока я медленно умираю.

Когда он прикоснулся ко мне, моя кожа затрепетала от отвращения. Я попытался оттолкнуть его, но моё тело было парализовано страхом и этими проклятыми стяжками. Я говорил ему, что ненавижу его. И это была единственная правда, которая у меня оставалась. Последний оплот.

А потом он попытался поцеловать меня.

Его губы были тёплыми. Живыми. И от этого было ещё мерзейше. В этот момент во мне что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно. Огромная, натянутая струна, которая всё это время вибрировала где-то внутри, издавая звук надежды, — лопнула.

Я перестал сопротивляться. Не потому, что сдался. А потому, что понял: сопротивление — это часть его игры. Он получает кайф от моей борьбы, от моих слёз, от моей ненависти. Всё это — лишь доказательство его власти.

И тогда я просто… отключился. Я позволил ему прикасаться. Я сидел и плакал. Но эти слёзы были не для него. Они были для меня. Похороны последней, самой крошечной надежды.

И когда он отстранился, я открыл глаза. И посмотрел на него. Я видел в его взгляде то, чего раньше не замечал, — не уверенность, а голод. Ненасытную пустоту, которую он пытался заткнуть мной. И в этот миг я перестал его бояться. Страх сменился чем-то другим. Леденистой, абсолютной ясностью.

Я сказал ему правду. Всю. Без прикрас. Что я не скучал. Что я был почти счастлив без него. Что он — мой тюремщик, а не спаситель. И что он никогда не сможет заставить меня любить себя. Только ненавидеть.

Я видел, как мои слова попадали в него, как пули. Я видел, как треснул тот идеальный, зеркальный фасад, за которым он прятался. Я видел в его глазах ярость. Настоящую, дикую, животную ярость человека, у которого вырвали игрушку и показали, что она всего лишь тряпка.

И в этот момент я понял самую главную вещь. Он не всесилен. Его сила — в моём страхе. В моём согласии играть по его правилам. А что, если я откажусь?

Он отшатнулся от меня. Всего на шаг. Но в контексте этой комнаты, нашей истории, это было равносильно бегству.

Теперь он смотрел на меня не как на свою вещь. Он смотрел на меня как на проблему. Как на врага. И это было в тысячу раз лучше, чем быть его «любимым».

Он что-то пробормотал, повернулся и ушёл в тень. Дверь гаража с грохотом захлопнулась, оставив меня в почти полной темноте, если не считать тусклый свет одинокой лампочки.

И тут меня накрыло. Дрожь. Такая сильная, что стул заскрипел. Слёзы хлынули градом, но теперь это были слёзы не бессилия, а странного, извращённого торжества. Я сказал ему. Я, наконец, выложил на стол всю свою правду, всю свою горечь. И я увидел, что она его ранила.

Я сидел в этом холодном, вонючем гараже, связанный, совершенно беспомощный. Но впервые за всё время нашего знакомства я чувствовал себя не его пленником. Я чувствовал себя собой. Сломанным, напуганным, но — собой. Хёнджином. Тем, кто умел смеяться, фотографировать уток и любить Феликса.

Они ищут меня. Я знаю. Феликс не успокоится. Банчан не сдастся. Они будут рыть землю, но найдут.

А я… я буду сидеть здесь. И ждать. Но теперь я буду ждать не как жертва, которая надеется на снисхождение палача. Я буду ждать как человек, который знает, что его ищут. И который теперь знает слабость своего тюремщика.

Он хочет сломать меня? Пусть попробует. Он хочет убить? Что ж, смерть лучше, чем жизнь в его выдуманном мире.

Я вытер лицо о плечо, оставив на ткани грязные разводы. Дрожь потихоньку утихла, сменилась холодным, тяжёлым спокойствием. Я посмотрел в темноту, туда, где он исчез.

Игра изменилась, Минхо. Ты этого хотел? Ты получил. Только теперь в ней есть два игрока. А не один хозяин и его молчаливая кукла.

Теперь посмотрим, кто кого.