Первый поцелуй 😽
1. Эрен
Поздний вечер на пустом плацу. Только что закончился проливной дождь, лужи отражают огни казарм. Вы с Эреном стоили под навесом, наблюдая за стихией. Теперь дождь прекратился, но он не спешит уходить. Воздух густой от запаха мокрой земли и его близости.
Он только что говорил о свободе, о стенах, его голос был грубым и полным огня. Но теперь он замолк. Его взгляд, всегда устремленный к горизонту, прикован к вашему лицу. В его глазах буря стихает, уступая место чему-то новому — сконцентрированному, почти болезненному желанию.
— Я устал, — вдруг говорит он, и его голос срывается на хриплый шепот. — Устал постоянно сражаться. Но когда я смотрю на тебя... я вспоминаю, за что стоит бороться.
Он делает шаг, сокращая и без того маленькую дистанцию. Его руки, сжатые в кулаки, медленно разжимаются. Он поднимает одну и, почти с невероятной нежностью, касается вашей щеки, смахивая мокрую прядь волос. Его пальцы шершавые, горячие.
— Позволь мне... — он не заканчивает фразу. В его глазах — не просьба, а необходимость. Он наклоняется, и его лоб касается твоего. Дыхание смешивается. — Позволь мне быть здесь. Не там. С тобой.
И прежде чем ты успеваешь кивнуть, его губы находят твои. Это сложно назвать нежным поцелуем. Его руки охватывают твою спину, прижимая так близко, что ты чувствуешь каждый мускул, каждое сердцебиение. Он целует так, будто пытается вдохнуть всю свою ярость, всю свою боль и всю свою редко проявляемую нежность. Это поцелуй тонущего человека, нашедшего воздух. Отстранившись, он тяжело дышит, его глаза темные и бездонные.
— Ты моя, — выдыхает он. — И я больше никуда не отпущу тебя.
2. Армин
Ваша общая тайная база — небольшая, залитая солнцем поляна в лесу за стенами тренировочного лагеря. Вы лежите на спине, глядя на облака, а Армин, сидя рядом, описывает формы, которые они напоминают, и научные причины их образования.
— ...и видишь то, длинное? Это перистые облака, они состоят из кристаллов льда и...
Он обрывает себя. Ты поворачиваешь голову и видишь, что он смотрит не на небо, а на тебя. Его голубые глаза, полные не привычного любопытства, а чего-то более глубокого — благоговейного страха и нежности.
— Что? — тихо спрашиваешь ты.
— Я... я прочитал много книг, — его голос дрожит. — О звездах, о океанах, о любви. Я знаю теорию химических реакций, нейронных импульсов... но ни одна книга не подготовила меня к этому.
Он медленно, будто боясь спугнуть момент, наклоняется. Его тень накрывает тебя. Его пальцы осторожно касаются твоей руки.
— Я хочу провести практический эксперимент, — шепчет он, его лицо так близко, что ты видишь каждую веснушку. — Для сбора данных. Пожалуйста... сообщи, если гипотеза окажется ошибочной.
Его губы касаются твоих. Это самое нежное, робкое прикосновение, какое ты когда-либо чувствовала. Он целует тебя с неуверенностью первооткрывателя, боясь сделать ошибку, но с трепетом человека, нашедшего величайшее сокровище. Это медленный, вопрошающий поцелуй, полный тихого изумления. Когда он отстраняется, его лицо залито румянцем, а глаза сияют.
— Результаты... — он задыхается. — Результаты превзошли все мои теоретические расчеты.
3. Жан
Конюшня в золотых лучах заката. Воздух пахнет сеном, кожей и лошадьми. Ты помогаешь Жану чистить его скакуна. Внезапно он откладывает щетку и поворачивается к тебе, его лицо необычно серьезно.
— Слушай, — начинает он, отводя взгляд и переминаясь с ноги на ногу. — Мне нужно кое-что сказать. И не смей смеяться.
— Я тебя внимательно слушаю, — улыбаешься ты.
Он тяжело вздыхает, проводя рукой по волосам.
— Черт. Я всегда думал, что хочу тихую жизнь, дом где-нибудь подальше от всего это кошмара. Но когда я представляю этот дом... в нем всегда есть ты. И это... это чертовски пугает.
Он делает шаг вперед, его обычная напускная уверенность куда-то исчезает, оставляя лишь уязвимость.
— И я так устал притворяться, что мне всё равно. — Его руки хватаются за твои бёдра, притягивая тебя к себе. Его взгляд становится прямым, горящим. — Так что, потерпи. Всего на секунду.
Он наклоняется, и его губы встречаются с твоими. Этот поцелуй страстный, немного грубый, полный долго сдерживаемого чувства. В нем есть вся его неуверенность, его спрятанное глубоко внутри желание быть любимым. Он целует тебя так, будто пытается доказать что-то и себе, и тебе. Отстранившись, он тяжело дышит, его щеки пылают.
— Ну и? — бросает он с вызовом, но в его глазах читается неуверенность. — Готова к тому, чтобы терпеть меня и дальше?
4. Конни
Веселая, немного хаотичная вечеринка в общей комнате после успешной миссии. Конни, переполненный энергией и, возможно, парой глотков слабого вина, тянет тебя танцевать под какую-то дурацкую мелодию.
— Смотри, как надо! — он кричит над грохотом, неуклюже вертясь. Ты смеешься, глядя на него. Внезапно он останавливается, его смех стихает. Он смотрит на тебя, и его глуповатая улыбка медленно сменяется редкой, серьезной нежностью.
— Знаешь что? — он говорит, его голос вдруг становится тихим, почти застенчивым. — Ты делаешь даже мои самые дурацкие дни... нормальными. В хорошем смысле.
Он берет твои руки в свои. Они немного потные, но крепкие.
— Я, наверное, сейчас всё испорчу, — предупреждает он, и его лицо расплывается в виноватой улыбке. — Но я не могу больше терпеть.
Он быстро, почти неловко, наклоняется и целует тебя. Это быстрый, сухой, но удивительно искренний поцелуй. Он длится всего секунду, но в ней — вся его чистая, ничем не замутненная радость.
— Вот. Я сделал это. Теперь ты можешь меня прикончить. Это было ужасно, да?
5. Леви
Ты принесла ему отчеты. Комната, как всегда, безупречно чиста. Ты собираешься уходить, когда его голос останавливает тебя.
— Стой.
Ты оборачиваешься. Он не смотрит на тебя, уставившись в бумаги на столе.
— Ты сегодня пропустила три пятна пыли на подоконнике в коридоре, — говорит он своим ровным, безэмоциональным тоном.
Ты вздыхаешь.
— Извините, капитан. Исправлюсь.
— Не надо, — он, наконец, поднимает на тебя взгляд. Его серые глаза пронзительны. — Я сам их стёр.
Он медленно встает из-за стола и подходит. Он останавливается перед тобой, его взгляд скользит по твоему лицу, оценивающий и острый.
— Ты постоянно нарушаешь порядок, — заявляет он тихо. — Вносишь хаос в мою идеальную систему. И что самое раздражающее... я начал находить этот хаос... терпимым.
Прежде чем ты успеваешь что-то ответить, его рука поднимается. Он нежно сдвигает прядь волос с твоего лица, убирая ее за ухо. Его пальцы холодны, но прикосновение обжигает.
— Это будет единственный раз, когда я позволю себе подобную неаккуратность, — шепчет он, и его лицо приближается.
Он точен, сконцентрирован и абсолютно контролируем. Его губы сухие и прохладные, давление рассчитано до миллиметра. В нем нет страсти, но есть бездонная, сфокусированная интенсивность. Он целует тебя, как делает всё остальное — с безупречным мастерством и безмолвной преданностью. Отстранившись, он смотрит на тебя, и в его глазах ты видишь молчаливое признание.
— Теперь можешь идти, — говорит он, возвращаясь к своему столу, но ты замечаешь, как его пальцы на секунду сжимают край стола, прежде чем он снова берется за перо.
6. Эрвин Смит
Его кабинет поздно вечером. Ты принесла ему чай, зная, что он снова не будет спать. Он стоит у огромного окна, глядя на спящий лагерь, его могучая фигура кажется невероятно одинокой.
— Спасибо, — его голос звучит устало, когда ты ставишь чашку на стол. Он не оборачивается. — Иногда мне кажется, что я веду всех этих людей в пропасть, которую вижу только я.
— Они идут за вами добровольно, — мягко говоришь ты.
Он поворачивается. Его голубые глаза, обычно полные непоколебимой воли, сейчас отражают тяжесть бессонных ночей и непосильной ответственности.
— Я тебе уже говорил, когда мы одни... — он делает паузу, — ты можешь называть меня Эрвином.
Он подходит, и его тень накрывает тебя. Он смотрит на тебя как мужчина на девушку, которая заставила его забыть о своем бремени, хоть и на мгновение.
— Ты — единственное, что напоминает мне, ради чего всё это затевалось, — его голос низок и невероятно искренен. — Не ради абстрактного «человечества». Ради людей. Ради... возможности быть просто человеком.
Он медленно поднимает руку и касается твоего лица. Его ладонь огромная и такая теплая. В его прикосновении — не собственничество, а благодарность.
— Позволь мне, — шепчет он, и в его просьбе — эхо того мальчика, который когда-то задавал вопросы. — Позволь мне на мгновение перестать быть главнокомандующим.
Его поцелуй властный, но не торопливый. Глубокий, как океан, о котором он так мечтал. В нем — вся накопленная годами тоска по простой человеческой близости. Он целует тебя с той же стратегической точностью, с какой ведет в бой, но в этом поцелуе нет расчета — только давно сдерживаемая потребность. Когда он отстраняется, в его глазах снова горит огонь, но теперь это не огонь одержимости, а огонь жизни.
— Спасибо, — говорит он, и его лоб касается твоего. — Теперь я снова могу смотреть в будущее.
7. Райнер
Тихий уголок тренировочного поля после изматывающих учений. Вы сидите спиной к стене, деля бутылку с водой. Райнер молчалив, его могучее тело излучает усталость.
— Ты сегодня был великолепен, — говоришь ты, прерывая тишину.
— Солдат должен быть сильным, — автоматически отвечает он, его голос глух.
— Я говорю не о солдате, — ты кладешь руку на его плечо. — Я говорю о тебе.
Он поворачивает голову, его глаза встречаются с твоими. В них ты видишь борьбу — Солдата, который должен быть несокрушимым, и Воина, который устал нести свою войну.
— С тобой... я могу позволить себе не быть сильным, — он произносит это с таким трудом, будто признается в измене.
Он медленно поворачивается к тебе всем телом. Его рука, огромная и сильная, покрывает твою, лежащую на его плече.
— И это... страшно, — шепчет он. — Потому что я не знаю, как быть просто человеком. Но я хочу научиться. У тебя.
Он наклоняется. Его поцелуй нерешительный, почти робкий, контрастирующий с его мощной внешностью. Это поцелуй воина, сложившего оружие, и солдата, снявшего доспехи. В нем — вся его накопленная усталость, его сомнения и его тихая, непоколебимая преданность. Он целует тебя с осторожностью, будто боится сломать, но с глубиной, которая говорит о годах молчаливого обожания.
— Спасибо, — выдыхает он, — что позволяешь мне быть собой.
8. Бертольд
Закат на холме с видом на стены. Вы молча сидите рядом, наблюдая, как солнце окрашивает небо в багрянец. Бертольд, как всегда, молчалив, его присутствие почти незаметно.
Ты рассказываешь ему что-то незначительное, смеешься. И вдруг замечаешь, что он смотрит на тебя не как обычно — рассеянно, а с такой интенсивностью, что у тебя перехватывает дыхание. В его обычно апатичных глазах горит тихий яркий огонь.
— Бертольд? — тихо зовешь ты.
Он не отвечает. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднимает руку. Его пальцы, большие и неуклюжие, касаются твоей щеки с такой нежностью, что это кажется нереальным. Его прикосновение — это вопрос, мольба и утверждение одновременно.
— Я... я всегда смотрел на тебя, — его голос — хриплый шепот, едва слышный над ветром. — Издалека. Думал... что никогда не смогу... — он замолкает, не в силах подобрать слова.
Он закрывает глаза, как бы собираясь с силами, и медленно-медленно приближается. Его дыхание смешивается с твоим. Его губы, когда они, наконец, касаются твоих, сухие и теплые. Это самый короткий, самый робкий поцелуй в мире. Он длится всего мгновение, но в нем — вся его тихая, безмолвная вселенная, вся его тоска и вся его надежда. Он целует тебя, как молятся — с закрытыми глазами, с полной самоотдачей и верой в чудо.
Он отстраняется так же медленно, как и начал, его глаза по-прежнему закрыты, как будто он боится увидеть твою реакцию. Когда он, наконец, открывает их, в них нет ничего, кроме бездонного, беззащитного обожания.
— Прости, — выдыхает он.
— Не извиняйся, — шепчешь ты в ответ, и твоя рука накрывает его, все еще лежащую на твоей щеке.