Часть 4
А дальше, дальше были ежедневные совместные прогулки, в любое время дня и ночи, в любую погоду, не теряя ни одной свободной секунды: дул ли сшибающий с ног северный ветер или лил проливной дождь, или шел первый снег и было до невозможного скользко на тонком льду в легких кроссовках. Мы сбегали из дома и с лекций, чтобы побыть вдвоем, пойти прогуляться в заброшенный, уже по-зимнему голый парк на склоне реки или посидеть на горячих трубах отопления за зданием Дома Профсоюзов, попить пива и покурить, где обычно собирались редкие неформалы нашего города.
Мы были обычными парнями, мы не проявляли к друг другу открытых чувств на улицах или в кафе, в которых часто бывали долгими вечерами, чтобы погреть замерзшие посиневшие руки о бока горячих чашек с горьким кофе. Или выпить пятьдесят грамм коньяка, обжигая нутро до замирания дыхания и слез. Но чаще, много чаще мы были в компании друзей, лишь иногда бросая короткие опаляющие взгляды, пряча красные от смущения щеки и широкие улыбки, которые сами собой расплывались, стоило только медленно провести пальцами по волосам или шее...
Но отчего-то больше всего мне запали в душу вечера, проведенные с тобой в театре. Мы тогда забивались в одну из пустующих темных лож, садясь на пол, слушали краем уха, как на сцене разыгрывается действо и ели вафельные стаканчики из-под мороженого. Ты приносил их целую коробку, которую выторговывал у буфетчицы, и мы пачкая руки в подтаявших молочных липких каплях, кормили друг друга этим, тогда казалось, что королевским лакомством. А бывало ты оттачивал на мне хитрый трюк, который подсмотрел на каком-то своем занятии. Ты заставлял меня закрыть глаза и обострить все чувства, быстро царапал несколько раз ногтями по тыльной стороне ладони, а потом оторвав их от кожи на пару миллиметров, проводил медленно вверх по руке, заставляя угадывать, когда они доберутся до сгиба локтя. Я никогда не угадывал, а ты всегда после заливисто смеялся и целовал.
Тогда, в сравнении с тобой, я был слепым котенком, которого ты водил за собой на длинном поводке, не понукая, не принуждая, ты был, как умелый терпеливый дрессировщик, который лаской и нежностью добивался результатов. Ты не настаивал ни на чем, ты мягко подталкивал, не полагаясь на мою робость и зажатость в отношении тебя. Ты никогда не заводил разговоров о сексе или о том, как он происходит между парнями, ты не лез, не распускал руки, позволяя себе лишь поцелуи и объятия. Так мы и проходили, держась за руки, когда никто не видел, месяца полтора...
Вспоминая это, я начинаю тихо смеяться и качать головой, от той неловкости, той необразованности в интимных вопросах... Это сейчас достаточно зайти в интернет, чтобы все узнать, а тогда — не было гей-сайтов, гей-чатов, гей-фильмов, гей-порно и всего остального. Я мог лишь догадываться откуда ты знал тонкости, о которых никогда не говорил или говорил, густо краснея и неизменно шепотом, я просто чувствовал, что тебе можно довериться. И я доверился, разве могло быть иначе, ведь мне и самому стало казаться, что пора сделать следующий шаг.
Театр всегда живой, он пульсирует и дышит, даже если уже пуст и темен, особенно его старинная часть, отстроенная еще в конце девятнадцатого века. Незаметный служебный вход, который был с торца здания, вел в тесный холл с огромной кованной лестницей посередине. Когда я ее увидел впервые, был готов заплакать от этой скрытой от других людей красоты. Ее железные ступени шли круто вверх в обрамлении крученых, переплетенных цветами и листьями перил. Но самое главное, что лестница эта вела в мой личный локальный и определенно тайный рай.
Мы были на том же месте, в том же окружении пустующих красных бархатных кресел, в пьянящей, удушающей темноте малой сцены. Вокруг нас тихо раскачивались длинные черные кулисы в несколько рядов, а где-то вдалеке, за стеной и глухо-закрытыми дверями шло вечернее занятие студентов. Мы застыли в немой мизансцене, как два неопытных актера, пожирая друг друга глазами... и нужно было дать реплику — кивнуть или выдохнуть несмелое, хриплое: «да». Не помню, что сделал я. Помню только ощущение черных матов под спиной на полу между кулис, уходящий в бесконечность потолок, рваное дыхание и бешеный стук сердца.
Это был самый безумный, самый быстрый и самый дерганный секс в моей жизни... Мы толком даже не успели раздеться, ты как был в спущенных до коленей джинсах и футболке, так в них и остался, а я, я был в толстом свитере, который задрался к груди, но с голой задницей, прилипающий к дермантину мата. Надо ли говорить, что снизу был я? У меня тогда даже других вариантов в голове не возникало, я знал только то, что хочу кожей и каждым нервом почувствовать твою обнаженную кожу и как это должно было быть, было абсолютно не важно...
Ты целовал торопливо и жарко, оставляя засосы и царапины, ты, словно, наконец, дорвался до самого вожделенного. Я тогда потерялся в тебе, в твоей страстности и жадности, в твоих дрожащих руках, влажных губах... Мне было все равно, что ты делал со мной, потому что только одно осознание, что это ты, делало меня самым счастливым на земле.
Тогда, тогда мы сошли с ума, оба... Хорошо еще, что ты, как я потом узнал, всегда носил с собой маленькую плоскую баночку с вазелином — на всякий случай (да-да, тогда мы еще ничего не знали о смазке, мы даже не пользовались презервативами, потому что самой страшной болезнью был трепак, который еще надо было умудриться подцепить, а СПИД казался чем-то далеким и незначительным, от чего, как я слышал, умер Фредди Меркьюри, тоже еще тот голубой). Так вот, спасибо той заветной баночке, да, сейчас я могу со знанием дела сказать об этом, а тогда, я лишь раскрыл удивленно глаза, внимательно наблюдая, как ты этой вязкой субстанцией мажешь свой небольшой член.
Не стоит ждать, что я скажу, что это было непередаваемо и величественно, и я узрел, как взрываются звезды в конце долгого пути, ни черта я тогда особо, кроме жжения в заветном месте не ощутил. Ты так торопился, что забыл растянуть (да и не знал я, что это обязательно, как не знал об очищении и тому подобных стыдных подробностях) и нырнул в меня со всей своей мощью, что я не успел захлопнуть рот, и мой громкий вскрик, наверное, слышали те самые студенты за стенкой. А ты шептал: «прости, прости, прости». Даже тогда, когда через двенадцать фрикций, я считал то самое мелодичное позвякивание колечек на твоих ушах, кончил глубоко в меня...
А потом ты лежал рядом, крепко держал меня за руку, переплетя свои изящные пальцы с моими, смотрел бессмысленно в темноту потолка и улыбался, а я улыбался, глядя на довольного, разморенного тебя. На эти тоненькие, влажные от пота, колечки волос, прилипшие к вискам и щеке, на покрасневшую кожу шеи и припухшие губы... Это потом все было иначе, потом мы занимались сексом часто как кролики, в самых замысловатых местах и позах, в том же театре на третьем ярусе, за занавеской подсобки, где хранился реквизит и где буквально в паре метров от нас, прогуливались зрители спектакля... А тогда, тогда я по-быстрому кончил тебе в кулак и обтеревшись носовым платком, натянул на себя штаны. Но я не был разочарован, вот что странно, может потому, что я ничего от тебя никогда не ждал и уже тогда понимал, что люблю.
— В следующий раз все будет по-другому, Солнышко. — Да, солнышко, именно так ты меня всегда называл, очень редко по имени. Даже когда мы ругались, я оставался для тебя Солнышком. Это было странным и непривычным, а иногда и страшным, когда ты забывался на людях... — Переночуешь в выходные у меня? Родители снова куда-то свалят. Мы будем курить отцовские сигары, пить абсент и смотреть черно-белые фильмы.
— Конечно, Марк. — разве я мог отказать тебе? Нет, не мог и никогда не отказывал, даже потом, когда все стало рушиться, я бесконечно долго соглашался на бессмысленные встречи с тобой. Мучая и себя, и тебя...
Но это было потом. А тогда, тогда мы возвращались из театра по ночному пустынному городу. Медленно молча плелись по улицам, не смотря на легкий морозец, толкая друг друга в бок...