Часть 5
Все считали нас лучшими друзьями, даже наши общие друзья. И даже если Марк забывался и позволял себе излишне-личные слова и интимные жесты, мы всегда списывали это на шутку и проявления его творческой натуры. Он мог с легкость обнять меня на людях, нежно взять за руку, прислониться щекой к спине, горячо выдохнуть в ухо шепотом или провести пальцами по коленке — в такие моменты я всегда густо краснел и чуть ли не сбегал, а Марк заливисто хохотал, ему нравилось это опасное хождение по лезвию бритвы, словно он эквилибрист, нравилось чувство опасности и некий эпатаж. Мне это не то, чтобы претило, но, да черт, мне было страшно.
В тот год декабрь с самого начала неистово закружил ветрами и оплел крепкими морозами, по городу невозможно было свободно пройти, трамваи вставали, застревая в высоких сугробах, а мы утопали по колено в снегу. Совместные прогулки по парку постепенно сошли на нет, и все вечера наша пестрая около актерская компания проводила в чебуречной, что располагалась на первом этаже гостиницы «Советская». В ней часто собирались неформалы, ролевики, какие-то потрепанные жизнью, обескровленные спившиеся интеллигенты и само собой, те тайные меньшинства, о котором большинство предпочитало не говорить.
Я до сих пор не знаю, как мы друг друга на раз вычисляли, не было никаких особых знаков, пассов или еще чего-то подобного. Но достаточно было посмотреть на человека, чтобы понять — да, ты такой же, как я. Словно над головой загоралась тайная лампочка, да что говорить, я до сих пор их вижу, и сейчас много чаще, чем тогда. Кажется, теперь это называют гей-радаром, может оно так и есть, спорить не буду.
В тот вечер Марка не было, что-то произошло в семье — так он мне сказал (но я подозревал, что ему в очередной раз достался нагоняй от предков, мы совсем забросили учебу, впереди уже отчетливо виделось исключение из института и не только нам), я не лез и не выспрашивал. Иногда мы проводили время у него дома, но я никогда не встречался с его родителями. Я знал только то, что они оба работали на местном телевидении: отец директором, мать гримером. Был еще младший брат Артур, иногда придя из школы, он заставал нас едва ли не на самом интересном. Мы только успевали натянуть штаны и накинуть футболки, а потом, как два распоследних идиота громко смеялись под обиженным взглядом ничего непонимающего ребенка.
За столом шло громкое, но беззлобное обсуждение премьеры фильма по роману Паланика «Бойцовский клуб», как мы жарко спорили о том, кто лучше: Бред Питт или Эдвард Нортон, как цитировали, разбирая на отдельные слова строки нашумевшего культового романа, как наслаждались игрой актеров и великолепной Хеленой Бонем Картер... и как я по всему этому скучаю сейчас. Столько эмоций и столько кружек кофе с коньяком... прекрасное время не менее прекрасной молодости...
Парня все звали Кукла, может от того, что его лицо было похоже на фарфоровое кукольное? В детстве, когда мама водила меня в Детский мир, там такими куклами были завалены все полки, они были с оранжевыми и голубыми кудрявыми волосами и огромными глазами, которые по-глупому закрывались, издавая забавное хлоп-хлоп. Так вот, с Куклой меня познакомил Марк в кафе «Эль Гаучо», он был, как сейчас говорят: пассивным геем. Я запрещал себе думать на тему этого более чем подозрительно и неприятного знакомства, Марк жестко сказал, что так было нужно. Ему нужно было в какой-то момент его жизни знать, что он такой не один и, в конце концов, всему научиться. Я только молча кивал... Хотя на душе кошки скребли, сколько их таких было, тех, кто его учил?
Да, я тебя ревновал, но тем не менее, никогда не закатывал истерик. Истерики были твоей привилегий, я прощал, улыбался, иногда бил кулаком в стену, пока ты не видел, но всегда прощал. Поэтому, когда Кукла вошел в тошниловку, я встал навстречу, поприветствовать и пожать руку. Мы о чем-то даже потрепались незначительном, может и о дурацкой погоде и я минут через пять вернулся за стол. И вот тогда на меня снизошло понимание того, что какие бы хорошие друзья не окружали, всегда найдется тот, кто кинет в тебя камнем. Конечно же, были и другие — понимающие и толерантные, но их было единицы. А может быть, и сейчас ничего не изменилось, как знать.
— Саш, ты знаешь, кто это? — я даже не помню, кто это тогда спросил. Его лицо, как и имя давно стерлось из памяти, но слова засели очень глубоко.
— Да знаю. А что?
— Ты бы с ним не водился, про него всякое говорят. — и тот, кто это выдал, под любопытные взгляды остальных, наклонился почти к уху и прошептал. — Он педик, оно тебе надо? Мало ли что, слухи пойдут.
Помню, я удивленно раскрыл глаза и молча покивал, все еще искоса посматривая на Куклу, который сидел с каким-то парнем за соседнем столиком. Это был весьма мерзкий случай, не последний в моей жизни, но очень показательный. Через пару дней я рассказал об этом тебе, ты кричал матом, говорил, что я дурак, и если я еще что-нибудь подобное выкину, то ты начистишь мне рожу.
— Никогда, никогда не подходи к таким, как Кукла или Елисей! Ты можешь незаметно кивнуть им, проходя мимо по улице. Но в кругу близких и якобы друзей — нельзя выставлять напоказ такие знакомства. Больше так не делай, никогда! Обещай мне.
Но были и те, кто о нас знал, кому Марк решил доверить личную тайну — его однокурсник Женя со своей подругой Леной. Мы были частыми гостями в их приветливом теплом доме, часто там ночевали. И когда стал приближаться конец декабря и Новый год, было дружно решено, что встречать мы его будем у них. Я был до опупения рад, ведь это должен был быть первый праздник, который бы я провел не дома, не в кругу опостылевшей недалекой семьи, с которой и поговорить-то не о чем. Да, этот праздник обещал быть самым настоящим, потому что рядом будешь ты и нам не нужно будет скрывать своих чувств.
Всю неделю до часа «икс» мы, как бешеные сдавали зачеты и носились по магазинам, на отложенные карманные деньги и чуть заработанные, закупая продукты и алкоголь. Не скажу, что наш стол ломился от деликатесов, да и не было их тогда на прилавках, но это был мой самый лучший Новый год. Если вспомнить сейчас все прожитые года, все праздники, то именно тот будет самым легким и радужным, самым счастливым.
Я помню, как тогда под громкий бой Курантов по телевизору мы уже довольно пьяненькие и развеселые, целовались и загадывали желания. А потом зажигали бенгальские огни и стреляли хлопушками, осыпая друг друга разноцветным конфетти. И черт с ним, что на следующий день, мы несколько часов ползали по полу собирая те самые мелкие кружочки.
— Знаешь, говорят с кем встретишь год, с тем его и проведешь. — это я жарко шептал тебе в ухо, когда мы уже голые и удовлетворенные лежали на диване, а рядом расточая одурительный хвойный аромат, стояла разряженная в огоньки елка.
— Неправильно, Солнышко. Сегодня мы встретили целое тысячелетие, так что, так просто ты от меня не избавишься через год. — и тон твой тогда был таким серьезным, что мы оба надолго замолчали. Я представил, что следующую тысячу лет проведу с тобой и мне почему-то стало по-настоящему страшно.