Часть 6
Остаток той суровой зимы размазался по памяти невзрачной рутиной, подчисткой хвостов по зачетам и вздохами долгожданного облегчения. Мы все еще были студентами ВУЗов, все еще опаздывали на лекции и судорожно готовились к семинарам, за десять минут до звонка открывая вырванные из рук у однокурсников учебники и конспекты. Ты где-то там, в закоулках и тупичках старого театра, штудируя ненавистный тебе французский, а я, я в новом, только что отстроенном корпусе университета, постигая глубины сопромата и логики.
А потом была весна: ласковая и зеленая, с ароматами распустившихся на клумбах тюльпанов и зарослями цветущей сирени в запутанных аллеях города. С долгими посиделками на затертых кривоногих лавочках и пригоршнями звенящей мелочи в карманах, что оставалась от покупки сигарет и пирожков, тех самых промасленных и прогоркших, но таких неизменно вкусных. Пьяные вечеринки в тесных гримерках, чужих квартирах и дешевых кафе постепенно выплеснулись на улицы, сменились прогулками в парках и редкими выездами на чьи-то дачи. Прежним осталась лишь то, что были мы — я и ты, пусть и уже не так остро и часто, как раньше. Но все еще, вопреки здравому смыслу, косым взглядам и личному ощущению приближающегося конца.
Нет, я любил тебя, все еще любил, мне нравился твой необременительный стиль жизни и твои неиссякаемые интересы, твои необычные вкусы, которые я впитывал в себя, не гнушаясь ничем, а бывало что и затыкая слабые возмущения совести. Даже в сексе с тобой, я переступил, пусть и не сразу, узкие, навязанные родительским воспитанием и обществом, рамки и кинулся вперед покорять новые, до этого неприступные, вершины. Порой ты мог смущать своей откровенностью и пошлостью, подсмотренными в каких-нибудь фильмах, категории ХХХ. Но мне нравилось, пусть я стеснительно морщился и зажмуривал глаза, искоса из-под ресниц наблюдал за опьяненным близостью тобой, краснел, пыхтел и робко повторял те самые священнодействия, доводящие нас обоих до исступления. И наверное, именно тогда и именно ты привил мне излишне развращенную эстетику страсти и задал ту самую высоту планки в интимных отношениях, которую я все последующие годы примерял на других. Но это было потом, между тогда и сейчас...
А пока к нам незаметно подкрадывалось душное пыльное лето и вереница изматывающих экзаменов. Короткие ночи, полные бессонницы и зубрежки до черноты перед глазами, это все, что я запомнил из сессионного ада — я сдал и в каникулы не просто влился, я в них вбежал сломя голову, ожидая какого-то чуда. Вот только ничего волшебного так и не произошло. Трудно сейчас сказать почему, по большому счету вокруг меня тогда ничего не изменилось, а может изменилось все, но я проспал или проглазел — не заметил. Ты стал часто пропадать дома, тебя увозили то в отпуск на море, то к бабушкам в другой город, то куда-то еще. Ты был вечно занят, а бывало что и просто-напросто забывал о назначенной встрече — можно было бы это назвать свиданиями, но тогда я определенно точно не мыслил такими громкими категориями. Я думал, что лето нас сблизит еще больше, но нет, оно потихоньку подтачивало и без того хрупкое ненадежное счастье, оставляя меня в одиночестве на задворках бетонных кварталов.
Но было и то, что и теперь, спустя кучу лет, сложенных в полтора десятилетия, отчетливо всплывает в памяти, и закрой я глаза, передо мной нарисовалось бы несколько ярких картинок и навсегда застывших кадров из моего авторского кинофильма, длиною в жизнь. Такие короткие вспышки, которые отчего-то приятно теплятся внутри, словно старые угли, окуная в бесшабашную юность. И это даже совсем ничего, что вспоминается не только хорошее, теперь все вызывает легкую улыбку и налет светлой грусти.
— Солнышко, давай завтра погуляем в парке? — ласково лепетал ты в трубку, и я засовывая в очередной раз подальше обиду, всегда отвечал: «Да». И мчался едва тащившимися по рельсам трамваями на те самые тайные встречи, словно украденные у самих себя.
Я всматривался в синее небо над головой, в скользящие по нему скрипучие кабинки канатной дороги с редкими пассажирами и в листву, что трепетала от дуновения теплого ветра, отбрасывая ажурные тени на наши обнаженные тела. Чувствовал прелый запах травы под спиной и щекочущее копошение насекомых, что норовили пробраться к потной коже. Я прикасался к тебе, дышал твоим ароматом, слушал рваное позвякивание колечек в ушах, и твоих и моих — наших. Отчего-то думал, скорей бы все закончилось, а потом долго и нудно очищал пятна зелени с истертых коленей и одежды, и капли спермы со своего живота. И курил, до фильтра, до обожженных кончиков пальцев, понимая, что ты уже не со мной. Ты давно пошел дальше, лишь изредка отдавая дань прошлому.
То жаркое лето прошло разделительной полосой по моей жизни, и совершенно незаметно по твоей. Эти качели — вверх-вниз еще долго не давали спокойно существовать. Я все еще говорил, скорее по привычке, что люблю, но уже откровенно злясь, и даже твое «Солнышко» стало неимоверно выводить из себя. Особенно в те моменты, когда ты оправдывался, запыхавшись дыша в телефонную трубку. Сколько было таких звонков из случайно повстречавшихся автоматов? Я только и мог, что гадать: где ты и откуда звонишь, вслушиваясь в шум города на заднем плане.
Нет, я не страдал от первой несчастной любви и вдруг разбитого сердца, я не разрывался на куски от горького разочарования, я просто в какой-то момент оглянулся вокруг и увидел, что мир по-прежнему здесь, стоит на месте, бурлит словно варево в казане и что в нем еще столько интересных людей, которым по-настоящему нужны мои чувства. И к концу августа даже нашелся тот, кому я захотел их отдать. Там тоже все кончилось, едва успев начаться, да и сколько еще было потом таких влюбленностей — не пересчитать...
Первое сентября в тот двухтысячный год, ознаменовался ветром, принесшим проливной дождь и моим твердым решением уйти. Я помню, как мы сидели на полу в модном тогда кафе, в подвальчике музея, куда приходили посмотреть пиратские фильмы под чашечку кофе со сливками, как вокруг нас сновал народ, а ты прижавшись лбом к моему плечу, просил остаться и начать все сначала. И как мне было неприятно видеть чуждое тебе унижение и твою, сквозящую в дёрганных движениях, злость.
Ты говорил — много торопливо без тормозов, именно тогда я узнал, что были другие. Не много, но мне было удивительно все равно, я даже в какой-то момент того дня улыбнулся, словно избавившись от давившего на грудь камня. Может от того, что ты был для меня слишком сложным и непонятным, да притягательным, но даже это проходит. И уж совсем откровенно смеялся над очередным заверением в безграничной любви, про себя отмечая твой прирожденный талант актера. Как ты заламывал руки — я внутренне рукоплескал. Молча слушал, согласно кивал, мысленно закрывая за собой двери.
Потом, через несколько месяцев до меня отголоском или запоздалой сплетней донеслось, что тебя пьяного снимали с крыши шестнадцатиэтажки, и ты что-то кричал обо мне и моей подлости. А я, памятуя о твоей склонности к театральным эффектам, только качал головой, убежденный в том, что ты бы никогда не спрыгнул. О нет, ты слишком сильно любил жизнь и себя.
Наша последняя встреча была нелепой и абсурдной до безобразия, и совсем ненужной мне. Было лето, еще одно, но уже две тысячи второго года, тогда я попал в больницу с неожиданным диагнозом, заставившим меня проваляться в палате около двух месяцев. Первая городская стояла на берегу Волги в сосновом бору, и как только погода стала позволять, я через окно на первом этаже выбирался на улицу, подышать свежим воздухом и поболтать с друзьями, что приезжали в выходные меня навестить.
Мы компанией сидели на пригорке, подставляя изможденные болезнью тела первым горячим лучам солнца. Я курил запрещенные врачом сигареты, смеялся глупым шуткам и точно не ожидал услышать твой голос у себя за спиной. Ты стал другим, не таким, каким я тебя запомнил. Даже прическа изменилась, намного короче, чем прежде и голос, отчего-то тихий и неуверенный, правда с теми же ленивыми интонациями.
— Здравствуй, Саша. Я слышал ты в больнице, решил навестить. — Я смотрел то на него и его спутницу, странную девицу с излишне пышным телом, то на своего нового, очередного парня. И единственное, что в тот момент хотел, чтобы ты просто ушел и никогда больше не появлялся. Мне не нужна была твоя жалость и твое сострадание, мне уже не нужен был ты. Я даже не вспомню, что ответил, но точно сквозь зубы и недовольно.
— Что это за хрен, Сань? — спросил Лешка скорее для проформы, нежели питая чувство ревности. Он, вообще, был не склонен в проявлению эмоций, если дело не касалось танцев, которыми он жил.
— Да так, когда-то учились вместе. Ерунда.