8
Работа над проектом стала их странным, молчаливым ритуалом. Каждый день, когда последний студент покидал кабинет, Лекса оставалась одна с Томом Харди в звенящей тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаг и мерным тиканьем часов.
Как-то раз, закончив править очередной график, Том резко поднялся. —Мне нужно кое-что из лаборантской, — произнёс он, не глядя на неё, и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Лекса осталась сидеть за партой. В кабинете было душно. Она подошла к большому оконному стеклу, за которым уже спускались ранние осенние сумерки. Небо было свинцово-серым, и в его тусклом свете окно превратилось в мутное зеркало.
И впервые за долгое время она внимательно разглядела своё отражение.
Её волосы, цвета тёмного шоколада, всегда казавшиеся ей слишком прямыми и непослушными, спадали на плечи мягкими волнами, выбиваясь из небрежного хвоста. Лицо было бледным от усталости, что делало веснушки, рассыпавшиеся по переносице и скулам, ещё заметнее. Глаза, большие и широко посаженные, казались сейчас слишком тёмными и взрослыми для её семнадцати лет — в них застыла тень постоянной, глубокой задумчивости.
Она была одета в простой чёрный свитер, немного облегающий, из-за чего её фигура казалась хрупкой и немного потерянной. Она никогда не считала себя красавицей — всегда где-то в тени более ярких и громких девушек. Но сейчас, глядя на своё отражение, она видела не просто ученицу. Она видела ту, что знает секрет. И это знание придавало её чертам новую, странную глубину и спокойную силу.
Она не заметила, как в отражении в стекле появилась вторая фигура. Том Харди стоял в дверях, замерший, и смотрел не на неё, а на её отражение. И в его глазах читалось не привычное напряжение или страх, а что-то иное — растерянное, почти болезненное узнавание.
Он смотрел на неё так, словно видел не Лексу Блэйк, а призрак из своего прошлого. Тот же прямой, цепкий взгляд, та же худоба и веснушки, та же неуловимая аура тихого, но упрямого ума.
Лекса замерла, боясь пошевелиться и спугнуть этот миг. Их взгляды встретились в стекле — её тёмный, полный вопроса, и его — полный смятения и какой-то древней, незаживающей боли.
Он первым опомнился. Его лицо снова стало каменной маской. Он грубо кашлянул в кулак, громко ступив на порог, словно предупреждая о своём присутствии.
— Ваш график needs more work, — прозвучал его голос, резкий и неестественно громкий в тишине кабинета. Он прошёл к своему столу, уставившись в бумаги. — Основания столбцов выровнены криво. Переделайте.
Но он даже не смотрел на график. Его пальцы сжали лист так, что бумага смялась.
Лекса медленно отлипла от окна. Она не стала спорить. Она просто смотрела на него, на его согнутую спину, на белые костяшки его пальцев.
Впервые она поняла, что её сила — не в том, чтобы дразнить его или провоцировать. Её сила была в её схожести с той, кого он потерял. И в её отличии от неё. Она была здесь. Живая. И она знала.
Она тихо собрала свои вещи. —Хорошо, мистер Харди. Я переделаю. До завтра.
Он не ответил. Он не смотрел на неё, пока она не вышла и не закрыла за собой дверь.
А потом, оставшись один, он уронил голову на руки. Эта девочка с её веснушками и пронзительным взглядом разрывала его на части. Она была живым напоминанием о его самом большом падении и самым страшным искушением совершить его снова.
И он не знал, что больше ужасает его — её уход. Или то, что однажды он не сможет заставить себя отпустить её