9
Тишина в кабинете после ухода Лексы была оглушительной. Том Харди сидел, уставившись в смятый лист с графиком, который она только что принесла. Он не видел кривых столбцов. Он видел отражение её лица в оконном стекле — бледное, с тёмными глазами, в которых читалось не подростковое упрямство, а глубокая, не по годам, понимающая тишина.
«Она знает».
Мысль, от которой кровь стыла в жилах, теперь жила в нём постоянно, сверлила мозг, не давая уснуть по ночам. «Она знает не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы видеть меня насквозь. Достаточно, чтобы понять, почему я отшатываюсь от её прикосновения, как от огня».
Он провёл рукой по лицу, чувствувая песок под веками. Каждый день этой проклятой подготовки к ярмарке был пыткой. Он строил между ними баррикады из бумаг, правил и дедлайнов. Каждая его холодная ремарка, каждое замечание о невыровненных столбцах или неточных формулировках было кирпичом в стене, которую он отчаянно пытался возвести.
«Зачем она это делает?» — бился в нём вопрос. «Зачем каждый день приходит? Зачем смотрит на меня этим взглядом, полным… чего? Не страха. Не ненависти. Сожаления? Боже, только не этого. Я не вынесу её жалости».
Он отшвырнул папку с её работами. Она упала на пол с глухим стуком. Беспорядок. Ещё одно доказательство его потери контроля.
«Она так на нее похожа. Но внешне они полностью не похожи,— та была ярче, громче. Но в этом упрямстве. В этой чёртовой проницательности. В способности молча требовать правды, одним лишь взглядом».
Он вспомнил Линду. Её смех в учительской, её быстрые, уверенные движения, её внезапную, испепеляющую грусть, когда она ловила на себе его настороженный взгляд. Ее короткие блондинистве волосы с маленькой заколкой с левой стороны в виде бабочки .Она тоже всё видела. И тоже молчала, пока молчание не разъело её изнутри.
«И я её потерял. Сначала для себя, потом… совсем».
Теперь здесь была Лекса. Молчаливая, настойчивая, неотступная. Его самая большая слабость и самая большая опасность. Он пытался оттолкнуть её грубостью — не вышло. Он пытался заморозить её безразличием — она растаяла лёд своим спокойным присутствием.
«Что ей от меня нужно?» — это был уже почти крик в его сознании. «Почему она не убегает? Любой на её месте давно бы сдался, испугался, возненавидел. А она… она смотрит. И видит. И ждёт».
Он встал и подошёл к тому же окну, у которого она стояла. Прикоснулся ладонью к холодному стеклу. Там, в темноте, уже отражалось его собственное искажённое maskой лицо — уставшее, измождённое, с глазами, полными непролитых слёз и непроизнесённых слов.
«Она думает, что спасает меня. Глупая девочка. Меня уже не спасти. Я — тот, от кого такие, как она, должны бежать без оглядки».
Он представил, как она идёт по темной улице домой. Худи на ней слишком велик, руки засунуты в карманы, а в голове роятся мысли о нём. О его тайне. О его боли. Эта мысль была одновременно невыносимой и пьянящей.
«Я должен уволиться. Уехать. Исчезнуть. Это единственный способ защитить её. От себя. От этого… этого чудовищного влечения, которое я чувствую каждый раз, когда она смотрит на меня с этой своей чёртовой бережностью».
Но он знал, что не уйдёт. Потому что тайна Линды держала его здесь. И потому что её взгляд, полный понимания, стал для него drugом, без которого он уже не мог.
Он повернулся к пустому кабинету. К стопкам бумаг, к её папке на полу. Завтра она снова придёт. С новыми черновиками. С своим тихим «здравствуйте». С этим взглядом.
И он снова будет строить свои баррикады. И снова будет надеяться, что однажды у него хватит сил не смотреть на её отражение в окне. Или хватит слабости — наконец посмотреть прямо на неё.
Его телефон вибрировал в кармане. На экране горело напоминание: «Забрать документы из архива». Документы по делу Линды Лойс.
Он выключил телефон. В тишине кабинета его собственное дыхание казалось ему слишком громким. Слишком живым для того, кто не хотел этого.