Глава 14
Вечером, когда Алина переступила порог квартиры, в воздухе уже висела та самая, знакомая ей напряженная тишина. Максим ждал ее в гостиной, сидя в кресле. Его лицо было серьезным, а на столике рядом лежал его толстый кожаный ремень.
— Ну что, моя непослушная девочка, — его голос был ровным и холодным, без обычной ласки. — Подойди ко мне.
Алина, сгорая от стыда и предчувствия, медленно подошла. Она знала, что избежать наказания уже не удастся.
— Ты получила мое сообщение? — спросил он, беря в руки ремень.
— Да, Максим, — прошептала она, опуская голову.
— И ты понимаешь, за что последует наказание? За твое хамство преподавателю и срыв пары.
— Понимаю.
— Хорошо. Сними джинсы и трусы и ложись на подушки.
Дрожащими руками Алина выполнила приказ, обнажив свою бледную, уязвимую попку. Она легла на подушки, подложенные на сиденье кресла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Первый удар ремня обжег кожу с непривычной силой. Алина вскрикнула — это было гораздо больнее, чем его ладонь или даже силиконовая лопатка. Кожа мгновенно вспыхнула багровой полосой. Второй удар обрушился чуть ниже, заставляя ее дернуться и сжать кулаки. Третий, четвертый... Максим не торопился, он методично покрывал всю поверхность ее ягодиц и верхнюю часть бедер жгучими, жгущими полосами. Боль была острой, пронизывающей, и Алина не могла сдержать рыданий. Она кричала в подушку, обещала вести себя хорошо, но он был неумолим. Это было суровое, но справедливое возмездие.
Когда ее попа превратилась в сплошное багровое полотно, испещренное вздувшимися полосами, он наконец остановился. Его дыхание было немного учащенным.
— Встань, — скомандовал он. — Иди в угол. Лицом к стене. Руки за голову. И постой и подумай о своем поведении.
Почти на автомате, всхлипывая, она побрела в угол. Стоять было невыносимо больно. Каждое движение отзывалось жгучей болью в разгоряченной коже. Слезы текли по ее лицу ручьями, но теперь это были не только слезы от физической боли, но и от глубокого раскаяния.
Он дал ей постоять достаточно долго, чтобы боль немного утихла, уступив место глухой, пульсирующей ноюще. Только тогда он позвал ее.
— Иди сюда, моя хорошая.
Она медленно, стыдливо прикрывая пылающую попу рукой, подошла к нему. Его взгляд смягчился, вся суровость ушла, сменившись привычной нежностью и легкой грустью.
— Ну что, успокоилась? — он мягко потянул ее к себе, и она осторожно уселась к нему на колени, стараясь не касаться больным местом.
— Да... — всхлипнула она, прижимаясь к его груди мокрым от слез лицом.
— Наказание окончено, — он прошептал, гладя ее по волосам. — Вина искуплена. Все, ты моя умничка.
Он держал ее так некоторое время, пока ее рыдания не превратились в тихие всхлипывания, а затем и вовсе утихли. Затем он взял со стола тюбик охлаждающей мази с пантенолом.
— Ложись, детка, — он мягко перевернул ее на живот у себя на коленях. — Сейчас я помажу, будет легче.
Он выдавил на ладонь прохладный гель и начал нежными, осторожными движениями втирать его в ее разгоряченную, истерзанную кожу. Алина вздрогнула от прикосновения, но почти сразу же почувствовала, как мазь начинает успокаивать жар и боль. Его прикосновения были такими заботливыми, такими бережными, что у нее снова навернулись слезы, но теперь от облегчения и любви.
Когда он обрабатывал самую чувствительную, самую пострадавшую часть ее правой ягодицы, он наклонился и нежно, почти неслышно, чмокнул ее прямо рядом с самой жесткой полосой.
— Вот так, моя сладкая, — прошептал он. — Все прошло. Я тебя люблю. Завтра все начнется заново, и все будет хорошо.
Алина закрыла глаза, растворяясь в его заботе. Да, было больно. Унизительно. Но сейчас, когда он держал ее, жалел и залечивал ее раны, она чувствовала себя абсолютно защищенной и любимой. Это был их странный, ни на что не похожий ритуал, и он делал их связь только крепче. Она была его, и он был ее. И это было главным.