Вместе

Ким вытаскивает чехол с гитарой с заднего сидения и поднимается наверх, довольно улыбаясь, потому что ему удалось сегодня освободиться немного раньше. Работа в новой студии и с новым коллективом ещё не доведена до идеала, к сожалению, и иногда он скучает по своему старому менеджеру, но Уэльс позволяет им с Чэ дышать полной грудью и не оглядываться по сторонам, ожидая выстрела или похищения. Кимхан с особым удовольствие думает о том, что последний раз брал в руки пистолет пару месяцев назад, и то, только для того, чтобы потренироваться в стрельбе, вспомнить вес оружия и силу отдачи, которая пробегается вверх по руке.

      В тот день и у него, и у Порчэ выдался отвратительный, напряжённый день, и не спасала ни расслабляющая ванная, ни игра на гитаре, ни даже поцелуи. И тогда бывший принц мафии вспомнил, как боролся с этим в Таиланде, приезжая в дом главной семьи на стрельбище.

      Найти специально оборудованное место в Уэльсе было довольно сложно, но оно того стоило. Тогда Ким впервые признался Чэ, что любит стрелять, испытывает особый кайф от звука выстрела и запаха пороха, ощущает, как расслабляются мышцы после каждого нажатия спускового крючка. Порчэ тоже решил вспомнить уроки, которые давал ему Кимхан, несколько раз попадая точно в цель и зарабатывая гордую улыбку. Теперь это воспринималось немного по-другому, потому что они тренировались не для того, чтобы иметь шанс выжить, а ради собственного удовлетворения и азарта.

      – Попадёшь из следующих десяти выстрелов хотя бы пять – выполню любое твоё желание, – проговорил в самое ухо парень, прикасаясь губами и приобнимая за пояс.

      – Ты мне должен ещё за прошлый, я тогда десять раз попал, – хмыкнул Порчэ, на секунду прижимаясь спиной к тёплой груди и невольно воскрешая в голове те события. Тогда было страшно и больно, а от безысходности хотелось выть. Но на самом деле, Чэ лукавил, Кимхан уже исполнил его желание, вернувшись живым и почти невредимым. Но ему же не обязательно было об этом знать.

      Ким обнял парня сильнее, прикасаясь губами к затылку, и со смешком произнёс, поглаживая по животу:

      – Я не видел, значит не считается. Давай, удиви меня, – и ещё один горячий поцелуй приземлился у основания шеи.

      Порчэ закусил губу и надел наушники, становясь в стойку и улыбаясь уголком губ. Ему нравилось удивлять. Именно поэтому он попал шесть раз из десяти, победно улыбаясь и снова удивляя. Только на этот раз озвученным желанием в самые губы.

      Стоит ли Киму говорить, что это был лучший секс в машине, который он помнил? Хотя с Чэ всё было лучшим. Секс, музыка, веселье, фильмы, готовка и даже просто время, когда они молча обнимались, греясь в руках друг друга. Иногда Кимхан думал о том, что до появления Порчэ вовсе не жил, а просто существовал в своей пластмассовой реальности, где вокруг него настоящей была только музыка и опасность, преследующая его по пятам, и исходившая, в большей мере, от собственного отца.

      Теперь же Ким старался запомнить каждую прожитую секунду, на подкорке всё ещё опасаясь, что его могут этого лишить.

      Он выныривает из воспоминаний, когда лифт дзынькает на нужном этаже. Замок поддаётся легко, но дверь остаётся запертой изнутри. Они так делают только когда оба дома и кормят свою паранойю. Ким испытывает волну страха, что Порчэ чего-то испугался и поэтому так закрылся, собирается вернуться в машину за глоком, когда слышит достаточно громкое.

      – Пи’Ким, пожалуйста, закрой глаза, – Кимхан озадаченно моргает, но выполняет чужую просьбу, прикрывая веки и проговаривая:

      – Закрыл.

      Из-за того, что он лишён одного органа чувств, обостряются все остальные. Он чутко слышит щелчок, а потом тихие шаги и ощущает, как горячие пальцы обвиваются вокруг его запястье, и Чэ затаскивает его в квартиру.

      – Пи’, я заберу гитару, – Порчэ аккуратно снимает ремень с сильного плеча, а потом тянет и куртку, видя, что Кимхан послушно расслабляется, а мягкая улыбка гуляет по его губам. Ким наверняка не осознаёт, что улыбается сейчас именно так, непривычно для себя, но так по-особенному тепло. Чэ ловит иногда такие улыбки, когда его парень задумывается о чём-то, или наигрывает любимую мелодию, или слушает новости из дома про Кинна и Кхуна. Или когда смотрит на Порчэ, но думает, что сам парень этого не замечает. Именно поэтому младший Киттисават не удерживается, сцеловывает эту улыбку, но сразу отстраняется, не давая возлюбленному углубить поцелуй.

      – Ну, куда, – почти ворчит Кимхан и скидывает обувь, после чего послушно идёт за Чэ, который сжимает его ладони в своих и тянет за собой, смотря по сторонам, чтобы они ни во что не врезались.

      Ким точно знает, что они в гостиной, потому что делают своё дело годы тренировок в запоминании расстояния, количества поворотов и окружающих звуков для ориентирования даже с завязанными глазами. Мафиозные навыки ничем искоренить невозможно, но это никак не вредит ему, да и не особо подсказывает, к чему нужна конспирация.

      – Открывай глаза, – слышится откуда-то сбоку тихий, взволнованный голос.

      Кимхан поднимает веки и сразу жмурится, свет хоть и приглушённый, но после темноты сложно привыкнуть. Он моргает, а потом и этот свет гаснет, оставляя для освещения только свечи, расставленные по периметру всей комнаты рядом с маленькими аккуратными букетами фиалок, а в центре располагается небольшой стол, накрытый тёмно-синей скатертью. Ким завороженно осматривает украшенное помещение, цепляется за мелкие детали и в душе радуется, что нет шаров.

      Порчэ с улыбкой подходит ближе и подныривает под руку, обнимая за талию и тихонько сообщая, будто успел прочитать мысли:

      – Пи’Кхун говорил, что ты с детства боишься шаров. А ещё, что ты, как и ваша мама, любишь фиалки. А ещё, – Чэ поднимает одну руку и гладит линию челюсти, встречаясь с тёмными глазами, которые кажутся космическими и нереальными из-за отражающихся в них огоньков, – с Днём рождения, любимый, – парень прижимается сильнее, но видит на красивом лице лёгкое недоумение, и тихонько смеётся, чмокая в щёку, – я так и знал, что ты заработаешься и забудешь, поэтому попросил Хиа предупредить всех, чтобы тебе никто не звонил, и мой сюрприз удался. Но Пи’Кхун взял с меня обещание, что завтра утром мы сами позвоним. И вообще... – Ким понимает, что Порчэ нервничает и начинает тараторить, подаётся вперёд и обрывает его на полуслове, давая концу предложения утонуть в их соединённых губах.

      Кимхан испытывает невероятную смесь эмоций из радости, умиления, восторга и жуткой, разъедающей внутренности горечи. В прошлом году, уже будучи в отношениях с Чэ, они праздновали все вместе, потому что Танкхун настолько достал всех угрозами и причитаниями, что было проще согласиться, чем спрятаться в огромном Бангкоке от разъярённого поехавшего братца и его ручного технаря. Но тогда младший Терепаньякул честно высидел всего пару часов и как только понял, что за ним перестали наблюдать, смылся вместе со своим любимым мальчиком в комнату наверху, где получил свой подарок – изготовленный под заказ альбом для полароидных снимков, которыми Чэ иногда даже сейчас продолжал его радовать, и Ким обнаруживал их в самых неожиданных местах.

      Кимхан совершенно не любил свой День рождения, и предпочитал завалить себя работой под завязку, лишь бы не смотреть в календарь и не вспоминать об этой дате. Или хотя бы делать вид, что не помнит. Потому что ему было так проще жить и дышать, проживать, как обычный день и не вспоминать о том, что сразу следом за его Днём рождения, идёт праздник той, кому он больше никогда не сможет сказать «поздравляю». Мама всегда смеялась и говорила, что сама себе сделала подарок, родив Кима, на что Кинн и Кхун обижались, почти сбегая из комнаты, где женщина ловила их, целовала в щёки и уверяла, что любит их не меньше. И она правда их любила, старалась оберегать, и на свой собственный День рождения устраивала праздник для них, прикрываясь тем, что их счастье – лучший для неё подарок. А когда её не стало, Кимхан не мог больше нормально реагировать и на этот день, и на предыдущий, с двенадцати лет закрываясь в комнате и просто пялясь в потолок, потому что слёзы в их семье были под запретом. Первые несколько лет братья пытались изменить его отношение, устраивали сюрпризы, на кухне просили испечь пирожные и торты, стучали, ломились в его дверь. Только он не открывал. Продолжал пялиться в потолок, в стену, куда угодно. Когда стал ещё чуть старше, с диким упорством начал играть на гитаре, только не на той, которая была маминым подарком, а на которую сам заработал, пока пел в захудалых барах. Со временем у него вошло в привычку таким образом убегать от реальности не только в этот период, а всегда, когда было сложно, больно или тоскливо.

      Танкхун и Кинн бросили попытки вытащить его из раковины, а потом он вообще съехал с особняка, становясь самому себе хозяином.

      И празднование двадцать третьего дня рождения стало для него неприятной неожиданностью. Кхун воспользовался тем, что в его жизни появился Чэ, который не позволит этот день просидеть за закрытой дверью. Этим же вечером в особняке Кимхан рассказал Порчэю о том, почему он не любит эту дату, проговаривал сбивчиво, надломлено, уткнувшись носом в густые волосы и немного подрагивая от накатывающих волнами эмоций. Чэ слушал внимательно, осторожно гладил по груди и дышал так тихо, будто боялся спугнуть.

      Он и сейчас так дышит, оторвавшись от мягких губ и смотря на Кима с затаённым страхом.

      Порчэ не знает, что двигало им, когда он решил организовать это всё. Он прекрасно помнил рассказ своего парня, его блестящие от невыплаканных слёз глаза, но почему-то Чэ показалось, что у него получится немного изменить отношение Кимхана, показать другую сторону и угол, под которым никто не попытался преподнести эту дату.

      Именно поэтому он уехал сегодня с колледжа сразу после первой пары, не обращая внимания на косые взгляды одногруппников. Ему было точно не до них. Его маршрут пролегал через несколько пунктов: купить цветы (Танкхун как-то невзначай проболтался, что маленький Ким сходил с ума от фиалок), украшения и продукты. Порчэ очень хотел испечь торт, полагаясь на то, что с готовкой у него дела обстояли неплохо и многие рецепты поддавались с первого раза.

      Правда, этот раз был исключением. Над неподнявшимся бисквитом ему хотелось плакать. Но времени на это не было, поэтому он попробовал снова. И пусть этот результат был гораздо лучше, но тоже далеко не такой, какой хотел видеть Чэ и какой готов был дать на пробу Киму. Третий раз он сидел перед духовкой скрестив пальцы и умоляя всех известных богов, чтобы сейчас шоколадное тесто его не подвело. И был вознаграждён.

      На сборку и оформление шоколадно-вишнёвого торта у него ушёл ещё где-то час, выбора и вариантов не оставалось, если он собирался накормить своего любимого ещё чем-то, то здесь мог помочь только любимый ресторан с отличным сервисом доставки.

      Парень постоянно смотрел на часы, расставляя свечи и цветы в маленьких вазочках, украшая тонкими лентами комнату и перетаскивая из кухни стол и стулья. Его трясло от ожидания, предвкушение и страха, что Ким просто сбежит, едва увидев всё это.

      Но вот он, стоит, смотрит, терзает зубами свои красиво очерченные губы и тяжело сглатывает. Потому что не понимает, что чувствует. Раньше в этот день была боль, смятение и тоска, от которой хотелось выть раненым волком. Сейчас же внутри разливались, разгоралось что-то тёплое и светлое, брезжило, как огонёк этих самых свечей. Может быть потому что прошло так много лет и воспоминания о маме подстёрлись, смылись под натиском времени и обстоятельств, а сама дата стала не чёрного, а серого цвета. Или же потому что это был Чэ, человек из его настоящего, не связанный с теми праздниками, которые устраивала мама. Будь сейчас здесь братья, Кимхану было бы трудно радоваться и делать вид, что ему приятно.

      – Пи’Ким, – тихонько зовёт парень, поглаживая возлюбленного по груди, – если я сделал то, чему ты не рад, скажи мне об этом. Я всё уберу, перенесу обратно стол и мы просто поужинаем, как в любой другой день. Прости меня, если я сделал тебе больно или позволил себе лишнего. Я... – он начинает нервничать ещё сильнее, вцепляется пальцами в футболку на чужом боку, готовый разреветься из-за затянувшегося молчания, – пожалуйста, скажи что-ни...

      – Я люблю тебя, малыш, – Кимхан улыбается уголками губ и вжимает его в своё тело что есть силы, – как же сильно я тебя люблю, – он утыкается носом в щёку и вдыхает, дышит любимым запахом, – мне грустно и всё ещё тоскливо, потому что я скучаю по ней. Потому что никто не сможет мне её заменить, но я смотрю на все твои старания, ощущаю в воздухе запах фиалок и впервые за много лет хочу отпраздновать свой День рождения, разделить его с дорогим для себя человеком. Спасибо, маленький, спасибо, что устроил всё это.

      Порчэ слушает, гладит Кима по бокам, поднимается вверх по груди, укладывает ладони на шею и смаргивает наворачивающиеся слёзы, разворачивая его к себе и прикасаясь своим носом к чужому. Его улыбка расцветает на губах пока он шепчет в ответ:

      – Я тоже люблю тебя. Никто никогда тебе её не заменит, ты прав, но и не заставит тебя забыть о ней, а сегодняшний день ты можешь праздновать, отдавая дань её светлой памяти.

      Ким горько усмехается, вспоминает, произнося хриплым голосом:

      – Она всегда говорила, что родила меня, как подарок для себя. Такой себе вышел из меня подарок.

      – А по-моему самый лучший, любимый, – обращение снова срывается с языка и если первый раз Кимхан был немного ошарашен сюрпризом, то сейчас это слово ласкает слух и льётся сладким мёдом, сбивая дыхание.

      – Чэ, скажи это ещё.

      – Любимый Пи’Ким, – послушно повторяет он, улыбаясь шире и ярче, заразительнее. В этот раз слово отдаётся разрядом тока по коже, прокатывается импульсом по телу, вытесняя все мысли из головы, оставляя только их в пространстве этой комнаты, принадлежащих друг другу и искренне влюблённых.

      Кимхан понимает, что у него буквально сносит крышу от этой фразы и начинает кружится голова от желания поцеловать своего мальчика, прижать к себе, спрятать от всего мира.

      – Ещё, Чэ, – выдыхает он, шагая вперёд и проникая горячими ладонями под футболку, оглаживая поясницу.

      Порчэ начинает потряхивать от хриплого, низкого голоса, он ласкает шею, гладит за ушами и перебирает волосы, почти прижимается к губам, шепчет, осознавая интимность момента:

      – Мой любимый, – и сам целует Кима, обхватывая руками шею и мягко приоткрывая рот, приглашая. Кимхан выдыхает шумно, горячо, прихватывает нежные губы, невесомо, аккуратно, будто на пробу касаясь их языком, скользит пальцами по позвоночнику, заставляя своего мальчика выгибать спину и вжиматься сильнее. Порчэ портит идеальную укладку, пропускает тонкие пряди между пальцами и делает ещё шаг назад, врезаясь ягодицами в стол. Когда бывший принц мафии подхватывает его под бёдрами и усаживает сверху на крышку, Чэ радуется тому, что не успел его сервировать, занимаясь зажиганием свечей и воюя с зажигалкой.

      Ким втискивается между крепких разведённых бёдер, вжимаясь пахом в пах и продолжая целовать дразняще легко, нежно, будто у них есть всё время мира, и ему совсем не нужно большего.

      Только вот Порчэ точно это нужно, он протестующе мычит, когда Кимхан ласкает, сосёт его губы, но не углубляет поцелуй, толкается сам вперёд языком, касается чужого влажного, гладит, скользит по нему, продолжая сжимать пряди и массировать затылок. Скрещивает лодыжки и невольно трётся о своего парня, выпрашивая удовольствия.

      Ким улыбается, скользит по бёдрам, невесомо, дразняще ласково, пьянеет от любимых губ и родного тепла.

      – Маленький мой, – почти беззвучно, но слышится словно признание на весь мир. Покрывает поцелуями-бабочками щёки, скулы, лисьи глаза, нос и снова возвращается к губам, обводит их по контру языком, стонет от того, как Порчэ трётся, сжимает-разжимает пальцы на плечах, и толкается в ответ.

      – Пи’Ким... – он захлёбывается, давится вдохом, сам спускается поцелуями вниз под челюсть, втягивает кожу у кадыка, оставляя маленькую собственническую метку, потому что это – его любимый. Грудная клетка Кима вибрирует низким, рокочущим стоном, а ладони ползут выше, аккуратно сжимаются на ягодицах, снова ныряют под футболку и касаются кожи, покрытой тонкой плёнкой пота.

      Кимхану вспоминается их с Порчэ самый первое совместное удовольствие, неловкое, немного зажатое, но такое сладкое, что ему хочется повторить. Поэтому он сцепляет руки на пояснице, толкается в промежность именно тогда, когда Чэ прикусывает его ключицу. Парень обдаёт стоном и горячим дыханием чувствительное местечко, вцепляется пальцами в бока Кима и смотрит в тёмную карамель напротив, в полутьме различая возбуждённый блеск. Он вжимается сильнее всем телом, целует, сосёт кожу на преступно красивой шее, пока его парень дышит раскрытым ртом, уткнувшись носом в волосы возле уха и толкаясь, притираясь, рассыпая по телу мурашки и жгучее тепло.

      – Можно я прикоснусь к тебе, Пи’? – Порчэ хорошо и так, но ему хочется до поджимающихся пальцев на ногах почувствовать в ладони бархат и нежность плоти, её тяжесть и жар. Только у Кимхана другие планы, он снова ощущает себя подростком и будто это его первый секс, поэтому нет сил расстёгивать штаны и снимать одежду. Вместо этого он снова захватывает чужой рот, вылизывает, ласкает, наклоняясь вперёд, одной рукой обхватывая чужую талию, а второй упираясь в поверхность стола. Чэ дрожит и плавится в его объятиях, обвивает руки вокруг сильных плеч и принимая правила игры. Сегодня Ким получает всё, чего хочет. Как будто в другие дни не точно так же.

      – Малыш, Чэ... – рвано дышит парень, ускоряя движения бёдрами, толкаясь размашистее и сильнее, проезжается пахом по промежности и почти укладывая Порчэ на стол.

      – Любимый, – вторит ему парень, испытывая такое невероятное удовольствие от того, как это слово тонет в их горячем, сбивающемся дыхании. Он вскрикивает на особенно сильном, болезненно приятном толчке, прижимается сильнее, нечаянно царапая шею и вжимаясь в неё носом, – м-м, ещё...

      У Кима пульсирует в висках кровь, а стоны Чэ слышатся словно сквозь вату, потому что он тонет, погружается в жгучее удовольствие, с каждой секундой готовится прыгнуть, переступить за край.

      Порчэ кусает губы и стонет музыкально громко, мелодично, ощущая, что оргазм настолько близко, что его можно ощутить кончиками дрожащих пальцев, а огненная пружина внизу живота готова разжаться в любую секунду.

      – Кончай, давай... – хрипит Ким, толкается жёстко, хаотично, протаскивая Чэ задницей по дереву, чувствуя чужую дрожь и напрягшиеся ноги, стискивающие бёдра Кимхана. Порчэ будто ждал разрешения, изливается себе в трусы, мелко подрагивая от гуляющего по позвоночнику жара и низко постанывая, когда Ким ещё несколько раз двигается и тоже проваливается в оргазм.

      Они оба дышат тяжело, поверхностно, будто пробежали стометровку. Бывший мафиози опускает парня полностью на крышку стола и ложится сверху, ласково целуя пульсирующую венку, подцепляя языком солёные капли пота и поглаживая продолжающие дрожать бёдра.

      Чэ сглатывает, пытаясь протолкнуть ком по пересохшему горлу, гладит расслабленные плечи и острые лопатки, ощущая, насколько влажной стала футболка.

      – Пи’Ким, – тихо зовёт Порчэ, боясь уснуть от гипнотических ласковых движений и поцелуев, – нужно в душ, и я заказал праздничный ужин.

      – Знаешь, – парень сразу же реагирует, обнимает за пояс и выпрямляется, стаскивая Чэ на пол, но продолжая поддерживать и прижимать к себе, – ты на столе смотришься лучше всякого ужина, – и улыбается красиво, ярко и до одури влюблённо, получая в ответ такую же улыбку.

      Но они действительно плетутся в ванную, купаются, продолжая иногда целоваться, а потом совместными усилиями накрывают на стол. Ким открывает бутылку такого же вина, какое они пили на Ко-Тау, будто не существует больше другого, будто это самое вкусное (хотя для них всё именно так).

      Порчэ смотрит на своего возлюбленного и поднимает бокал. Он не умеет говорить красиво и правильно, не знает, что именно нужно желать, но доверяет своему внутреннему голосу, смущённо чешет щёку и придвигается ближе, переплетая пальцы с Кимханом. Который смотрит внимательно, немного пьяно и заворожённо из-за той безграничной любви, которую испытывает к этому парню. Он даже представить не мог, что так сильно сможет кого-то любить, отдавая себя целиком и полностью, вверяя в чужие руки.

      – Пи’Ким, – Чэ прикусывает зацелованную губу, а потом улыбается, придвигаясь ещё ближе и исправляясь, – любимый. Я хочу пожелать тебе сил и вдохновения, чтобы на твоих концертах всегда были полные залы, и они вторили твоим песням. Чтобы каждый миг своей жизни ты не сомневался в себе и во всём, что делаешь. Я не знаю, что может случится завтра, через месяц или два, но я могу пообещать тебе, что всегда буду следовать за тобой, всегда буду выбирать твою сторону. Всегда буду любить тебя. С Днём рождения, – слышится звонкий дзынь, когда бокал ударяется о другой. Они выпивают по глотку и отставляют их в стороны, сжимая друг друга в объятиях и пряча ото всех солёные дорожки слёз.

      У Кима не находится слов, кроме: «Я тебя люблю», – но Порчэ и не нужно больше, этого ему всегда будет достаточно.

      Сразу после ужина они перемывают посуду в четыре руки, упаковывают остатки еды и идут в спальню, забираясь под одеяло и практически сразу засыпая.

      Чэ просыпается, потому что не ощущает больше под щекой тепла чужой груди, но не двигается, улавливая мелодию, которая звучала на острове. Песня, которую Ким посвятил маме.

      Кимхан играет, сидя перед большим панорамным окном, и смотрит на занимающийся над городом рассвет. У него по щекам катятся слёзы, собираясь на подбородке, но губы таят нежную улыбку.

      «Мама, спасибо, что родила меня. Спасибо, что на собственном примере показала, как можно любить кого-то другого. Спасибо, что верила в меня и мои мечты, всегда понимала, что мне нужно, когда даже я сам этого не знал. Спасибо тебе за любовь к музыке и морю, они помогали мне выживать все эти годы без тебя до появления Чэ. Мама, он такой замечательный, он – лучшее, что могло произойти со мной в жизни. Его просто невозможно было не полюбить. Я знаю, что он бы тебе обязательно понравился. А ещё я знаю, что ты была бы рада за меня.

      Мама, мне вчера исполнилось двадцать четыре, тебя нет рядом тринадцать лет, а я продолжаю скучать. Я люблю тебя, мам. Я говорю эти слова только тебе и ему. Потому что они – важные. Даже для меня и моей тёмной души.

      Сегодня я впервые взял в руки гитару, которую ты подарила. Она звучит так же прекрасно, как и тогда, когда ты сама на ней играла. Я больше не буду отказываться от неё, не буду бежать от воспоминаний о тебе, потому что ты часть меня.

      Спасибо за то, что подарила мне жизнь».

      Последнее слово размывает капнувшая слеза, но Ким смахивает её и складывает листок бумаги, вкладывая его в альбом с палароидными снимками. Ему это было очень нужно, просто необходимо – облечь в слова все свои мысли и чувства, позволить им уплыть по течению и нет, не раствориться, а сохраниться в вечности.

      После этого он возвращается в кровать к своему самому важному человеку и целует в висок, поправляя растрёпанные пряди и прикрывая глаза.

      Просыпаются они ближе к полудню, перетаскивают стол обратно на кухню, и пока Порчэ кипятит чайник и нарезает торт, до которого они вчера не добрались, Кимхан делает видео-звонок, пялясь в экран и убирая за ухо выбившуюся из хвоста прядь.

      «Мой мелкий противный младший брат! – восклицает Кхун, поправляя малиновую водолазку, а потом придвигается ближе, будто собирается через камеру попытаться попасть в их квартиру, – это что, засос?! Боже, никакого стыда! Моего малыша Чэ вообще испоганил», – продолжает причитать он, пока Порчэ давится беззвучным смехом и щеголяет такой же разукрашенной шеей.

      В итоге, каким-то образом, этот звонок превращается в конференцию, на которой присутствуют не только Кинн и Порш, но ещё Вегас с Питом и даже Макао. Киму впервые легко и даже весело общаться со своей семьёй, он со смехом отбивается от подколок, ехидно выслушивает недовольство Порша, а на комментарии Вегаса просто бросает:

      – Кто бы говорил.

      Он не замечает, как сам первый вспоминает историю из детства, связанную с мамой, но это запускает какой-то странный механизм, потому что воспоминания начинают сыпаться рекой. Даже кузены активно что-то вспоминают, препираются с Танкхуном и просто хорошо проводят время. Киттисаваты предпочитают по большей части отмалчиваться, счастливо наблюдая за своими любимыми людьми и не замечая, как за разговором проходит несколько часов. Первым выдёргивают Кинна, а за ним, извиняясь уходит и Порш. Ким тоже чувствует усталость и перенасыщение от общения с родственниками, но честно обещает Кхуну звонить почаще. Когда в конференции остаются они трое, Танкхун подаётся снова ближе к экрану, улыбается непривычно ласково и проговаривает:

      «Я уже даже не обижаюсь, что мама родила тебя, как подарок для себя, малыш Ким. Мы – твоя семья и любим тебя, хоть ты и редкостный засранец», – а после этого сразу отключается, не давая вставить ни слова.

      Чэ тут же спохватывается и убегает из комнаты, возвращаясь с чем-то плоским, квадратным и большим.

      Он протягивает подарок Кимхану, от нетерпения переступая с ноги на ногу. Под упаковочной бумагой оказывается большое фото, на котором они все вместе. Киму тогда казалось, что раз он окружён всеми этими людьми, то у него точно вышло максимально унылое лицо, и удивляется, когда видит улыбку. Потому что голова Порчэ лежит на его плече, а их пальцы сплетены в замок.

      – Переверни, Пи’, – подсказывает Чэ, подсаживаясь рядом и укладывая голову прямо как на фото. На обратно стороне разными почерками написаны пожелания. Есть от Арма и Пола, от кузенов и даже Порша, а возле слов Кхуна нарисовано что-то подозрительно похожее на рыбку.

      – Это его карп что ли? – со смехом спрашивает Ким.

      Порчэ прыскает в кулак и показывает, что рядом с рисунком стрелка на пожелание от... Вегаса.

      – Это Пи’Кхун так нарисовал Пи’Вегаса.

      Они оба смеются громко и несдержанно, а потом отправляются выбирать место для фото.

      – Чтобы меньше перед глазами мелькало, – бурчит Кимхан, аккуратно вешая его и выравнивая. А Чэ даже не пытается спорить и доказывать, что в студии, в которой Ким может проводить по полдня, оно совсем-совсем мелькать не будет. Он просто молча обнимает своего любимого со спины и любуется его тихим счастьем пока никто не видит.