Глава 2. Дом на окраине
Утро начиналось медленно, как будто город сам не хотел просыпаться. Снег лежал неуверенно, тонким слоем, словно его оставили здесь на пробу. Воздух пах мокрой древесиной и свежестью, а свет — холодным серебром, в котором всё выглядело чище, чем есть на самом деле.
Крис сидел у окна, обхватив чашку обеими руками. Тёплое давно ушло, но он продолжал держать её, будто это последнее, что можно удержать в этом доме. Иногда он замечал, как от пальцев идёт еле заметный пар — от кожи, не от чая.
В комнате стояла тишина — та, что не просто пустота, а будто дыхание старого дома. Деревянные стены тихо потрескивали, часы на стене били с сухим щелчком, и где-то под полом, возможно, бежала вода, похожая на чей-то шёпот.
Он смотрел на улицу.
Снегопад закончился, но небо оставалось низким, белым и вязким, будто над ним кто-то пролил молоко. И вдруг — вспышка света: на столбе напротив блеснуло что-то жёлтое.
Крис прищурился.
Подошёл к окну.
На столбе висели десятки листков. Бумага колыхалась от ветра, чуть отсвечивая, как старое золото. Символ на каждом был одинаков: круг, перечёркнутый линиями. Под ним — чёткий каллиграфический почерк:
"Где свет — там пробуждение."
Фраза будто застряла в воздухе, тихо дрогнув где-то под кожей.
Крис ощутил странную пустоту под рёбрами, как бывает перед грозой.
«Наверное, просто чья-то акция...»
Но в глубине сознания что-то кольнуло — воспоминание, расплывчатое, как сон, где был тот же круг.
И тут — три аккуратных стука в дверь.
— Крис? Ты дома?
Он узнал голос сразу.
— Заходи, Линн.
Дверь открылась — и в дом вошёл свет, мягкий и живой, с запахом мороза.
Линн стояла на пороге, стряхивая снег с ботинок. На ней было длинное молочное пальто, и снежинки на его плечах блестели, будто вплавленные в ткань. Она подняла глаза, улыбнулась.
— У тебя здесь холоднее, чем снаружи.
— Я не экономлю на электричестве.
— В камине тлеет, — заметила она.
Линн поставила на стол бумажный пакет.
— Я принесла булочки с корицей. И кофе — нормальный, не тот бурый растворимый ужас, что ты пьёшь.
Он усмехнулся:
— То есть, снова спасаешь меня от гибели.
— Я это делаю каждую неделю. И ты даже не выучил слова благодарности на шведском.
Он рассмеялся:
— Tack, då?
— Почти, но звучало, будто ты кого-то проклинаешь.
— Считай, что я возведу тебе памятник.
— Не вздумай, — фыркнула она. — Я не люблю стоять на пьедесталах.
Линн сняла перчатки, и пальцы её были розовыми от холода. Она устроилась за столом, движения лёгкие, точные, будто боялась разбудить воздух.
Крис смотрел на неё — на то, как она дула на кофе, как её ресницы отбрасывали крошечные тени.
— Что? — спросила она, не поднимая взгляда.
— Просто думаю, что утро без тебя звучало бы слишком тихо.
— А тебе мешает тишина?
— Когда она такая — да.
Она улыбнулась чуть уголком губ:
— Тогда я буду приходить чаще. Чтобы спасать тебя от тишины.
И снова — то ощущение, будто комната дышит ими обоими.
После завтрака Линн достала старый учебник шведского — из тех, что пахнут библиотекой и карандашной стружкой.
— Ну что, студент, готов?
— Я живу здесь два года.
— И всё ещё не различаешь "sj" и "skj".
Он вздохнул.
— Может, мне просто нравится, когда ты лезешь вон из себя, лишь бы я сломал язык.
— Тогда ты безнадёжный случай.
Они занимались, смеялись, спорили. Линн исправляла его произношение, Крис нарочно путал слова. Между страницами учебника хранились старые стикеры с её записями — как следы жизни, которой они делились.
Он вспомнил, как впервые услышал её голос в библиотеке:
"Vill du ha hjälp?" — "Тебе нужна помощь?"
Тогда он не понял слов, но понял интонацию — мягкую, заботливую, живую. С тех пор именно этот голос вытаскивал его из любых туманов.
Свет за окном клонится к янтарю.
Она сидит у окна, а он смотрит на неё и думает, что это — его дом, его свет, его утро.
Теперь они занимались просто так, из привычки. Иногда он ошибался специально, чтобы услышать, как она смеётся.
— Скажи: "Jag är inte rädd."
— "Я... не боюсь?"
— Да. Только без сомнения.
— "Яг э интэ рэд."
— Лучше, — сказала она, одобрительно кивнув. — Видишь, шведский не кусается.
— Просто у него острые согласные.
Она засмеялась.
— Ты начинаешь понимать его характер.
Они ели медленно, разговаривая о пустяках: о погоде, о соседях, о том, что в магазинах снова подорожало молоко. Всё было буднично, по-человечески, и в этом будничном было странное спасение.
— Сегодня не работаешь? — спросила Линн между глотками кофе.
— Нет. Ингрид сказала, что сама справится. Я... просто решил остаться дома.
— И хорошо. Иногда полезно остановиться.
Он кивнул.
— Но когда останавливаешься, всё, от чего бежал, догоняет.
— Тогда не останавливайся, — сказала она. — Просто иди медленнее.
Он посмотрел на неё. Она говорила просто, но в её словах всегда было больше, чем казалось.
— Ты всегда так точно подбираешь слова?
— Нет. Только рядом с теми, кто слушает.
И вдруг она говорит:
— Ты знал, что тьма — это не противоположность свету? Это просто место, куда он ещё не дошёл.
— Философия художницы?
— Или просто женщины, которая умеет ждать рассвет. А ты наконец-то веришь в красоту простых вещей.
— Я верю в тебя, Линн.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что я могу поверить.
Молчание. Только тиканье часов, и как будто где-то за окном снег делает вдох.
Она подходит к окну и замечает листки.
— Что это?
— Не знаю. Появились утром.
— Странно. Слишком ровно развешаны для шутки.
Крис хотел отмахнуться, но слова застряли. Почему-то эта мелочь — жёлтая бумага, странные линии — не отпускала его.
Линн чуть нахмурилась, потом резко отвернулась от окна.
— Ладно, не будем о странностях. Знаешь, что у нас в университете планируется?
— Что?
— Вечеринка. В Умео, в старом здании у пристани.
— Вечеринка? — он повторил медленно.
— Да. Там недавно сделали реконструкцию старых складов. Думают устроить там выставку и праздник. Музыка, свет, фотографии, художники... будет красиво.
Он ничего не ответил. В слове «вечеринка» что-то неприятно отозвалось внутри — не память, скорее, чувство, будто из глубины сознания на миг вынырнул чей-то взгляд.
— Ты придёшь? — спросила она, заметив его тишину.
— Не знаю.
— Подумай. Иногда то, что отталкивает, — именно то, куда нужно идти.
Она говорит это с лёгкой улыбкой, но в глазах — тень.
Когда она уходит, он помогает ей надеть пальто. Их пальцы касаются, и между ними проходит ток — как будто дом на мгновение оживает.
— Спасибо за день, — говорит она.
— Спасибо за свет.
Она уходит. За дверью остаётся только запах её парфюма и холодный воздух.
Крис долго стоит неподвижно. Потом подходит к окну. Один из жёлтых листков сорвало ветром — и он падает прямо на подоконник.
Он открывает окно. Бумага влажная, пахнет железом.
Теперь под символом приписка, сделанная от руки:
"Ты видел свет. Теперь смотри вниз."
Он проводит пальцем — чернила размазываются. Свежие.
И в тот же миг — за домом тихий щелчок. Как будто кто-то закрыл дверь.
Он резко оборачивается.
Никого.
Только клочок снега на полу, тающий слишком медленно.